Чтение онлайн

Она беззвучно затворила окно.

Наутро Мигулин был жив и выглядел хорошо выспавшимся. Он помог Крису управиться с лошадьми, опять привязал своих к запяткам кареты и сидел на пороге, ожидая отъезда.

Когда Анжелика, наскоро умывшись и перекусив, спустилась во двор, граф вновь встретил ее на коленях. Она поморщилась:

— Сударь, когда прекратятся ваши выходки?

— Одно слово, маркиза! Пусть мои головорезы едут сзади в миле от вас… В десяти милях!.. Пусть ваши лакей, кучер и наемник все время целят в меня из пистолетов, но позвольте мне ехать возле левой дверцы вашей кареты… — и предупреждая ее отказ, воскликнул умоляюще. — Я буду нем, как рыба!

Анжелика молча прошла к карете.

Граф воспринял ее молчание за согласие и, просияв, взлетел в седло. На немой вопрос Мигулина Анжелика лишь пожала плечами.

Бесконечно тянулась дорога — колдобина на колдобине. Справа сдерживал своего золотисто-рыжего коня Мигулин, слева грячил своего вороного граф. На привале они перебросились несколькими фразами по-польски. Потом граф, улыбнувшись, сказал Анжелике:

— Я могу пригодиться вам, как переводчик.

— В таком случае спросите его, какой дорогой мы едем.

— Через Малоярославец на Калугу, а оттуда, даст бог, до Брянска доберемся, — перевел граф ответ Мигулина.

На следующем постоялом дворе — в деревне Кресты — Анжелика, поддавшись на уговоры графа, согласилась ужинать в общей зале.

Мигулин, задержавшийся во дворе, вошел в залу и спокойно сел за один стол с Анжеликой и графом. Она и раньше отмечала, что казак одинаково ровно и с достоинством держался и с ней и с ее слугами, но подобного оборота не ожидала. С удивлением и любопытством посмотрела она на Мигулина, тот сидел, слегка откинувшись, и легонько барабанил пальцами по краю стола.

— Это не простой человек, — сказал граф, не глядя на Мигулина и по-французски. — Судя по выговору, он откуда-то из-под Полоцка или Смоленска. Теперь часть этих земель отошла к Московии, но раньше все они были в Литве. А по Литовскому Статуту все владения дворянина переходят к старшему сыну, а младший в лучшем случае получает коня и оружие. В Европе это называют правом майората. И вот каждый год толпы юных удальцов, рыцарей, лишенных наследства, отправляются в Московию, в Сечь, на Дон, иногда — во владения императора. Не исключено, что этот молодой человек — сын какого-нибудь литовского шляхтича, а то и князька. Он знает латынь, наш государственный язык, — со значением закончил граф.

Анжелика еще раз с любопытством оглядела приставленного к ней человека, но тот молчал, не обращая на них с графом никакого внимания, и ждал, когда подадут на стол.

— Литовский Статут очень удобен, — продолжил свою речь граф. — По крайней мере знаешь, что тебя ждет. У нас в Великой Польше этого нет, отсюда путаница и источник всех моих бед…

— Вы опять?!

— Помилуйте, маркиза! Я всего лишь знакомлю вас с польским законодательством… О! А вот и ужин! Жаль, что мои олухи отстали, они везут с собой неплохое венгерское. Вы ведь помните, маркиза?.. Ах, да! Молчу, молчу…

Блюда были самые простые, вина у хозяина не оказалось, он предлагал гостям «зеленое вино», но граф, усмехнувшись, отказался и Анжелике не советовал. Анжелика видела, что граф весел и неподдельно счастлив, как будто его уже простили. Она решила слегка охладить его пыл, стала суше, сдержаннее, много расспрашивала Мигулина (через того же графа), но тот отделывался самыми общими ответами, и Анжелика так ничего и не выяснила о его жизни, кроме того, что он живет в каком-то городе на острове.

С этого дня во взаимоотношениях между Анжеликой и графом Раницким установилось шаткое равновесие. Граф отныне не позволял себе ничего лишнего (в собственном понимании), в присутствии Мигулина он вел себя гораздо сдержаннее, и несколько раз Анжелика замечала, как оба рыцаря, заговорившись, уезжали вперед, оставив свои места у дверей ее кареты и далеко обогнав и экипаж и слуг. Со своими сомнительными достоинствами и спорными пороками он как-то незаметно стал родным и близким, что-то вроде непутевого младшего братца, разгильдяя и всезнайки. Всю дорогу он старался развлекать общество, и путешествие, действительно, нуждалось в каком-то разнообразии.

Редкие русские города с первого взгляда были похожи друг на друга. Обычно в центре находился сам город, то есть крепость, обычно деревянная, реже каменная, иногда опаясанная земляным валом. Над стенами возвышалась видимая издали соборная церковь. Путешественники въезжали в город, Мигулин заходил в съезжую или приказную избу с бумагами от окольничего Матвеева, говорил там о чем-то с воеводой, отрывая того от суда праведного и решения неотложных дел, Анжелика, граф и выводок слуг оставались на площади и под крики истязаемых на праве же неисправных плательщиков озирали одно и то же: губную избу, казенный погреб, тюрьму, святительский двор, воеводский… Прятались за высокими заборами осадные дворы соседних помещиков и вотчинников, напоминание о недавних татарских набегах. За крепостной стеною лежал посад и на нем повсюду одно и то же: большая площадь, где в торговые дни стояли с хлебом и всяким товаром торговые люди, на площади — земская изба, гостиный двор, если город был пограничный — таможня, кружечный двор, конская изба; далее — во все стороны — дворы тяглых людей, являвшие такое же утомительное для глаз однообразие: на дворе изба, баня с предбанником, клеть с подклетом да подпогребица. Черные, некрашеного дерева избы и бани были, как правило, запечатаны — воеводы, опасаясь пожара, запрещали их топить и, как только пригревало солнышко, под страхом суда и расправы выгоняли жителей из домов, ходили проверяли, чтоб поздно никто с огнем не ходил и не сидел, а печи, чтоб хлеб выпекать, разрешали ставить где-нибудь на огороде, подальше от хором. Жители ютились в клетях, тряслись по ночам от холода и голода, иногда и горячего не могли приготовить, поскольку за зиму печи на огородах разваливались, а каменщиков и кирпичников давно забрали в Москву на городовые и царские работы. Отсюда и побеги в деревни и волости.

Среди дворов с нехитрыми строениями виднелись такие же нехитрые церкви, иногда каменные, но больше деревянные, подле церквей дома священников и причта, богадельни или дома нищей братии, около каждой церкви кладбище.

Переночевав, путешественники выбирались из города, и последним строением, нагонявшим тоску, долго маячил сзади убогий дом, где хоронили тела казненных смертию преступников, людей, умерших в государевой опале, также опившихся, самоубийц, утопленников и прочих горемык. А дальше — опять бесконечная дорога, леса, болота, редкие деревни.

Вездесущий граф расспрашивал жителей, чья деревня: черная, дворцовая, монастырская? На кою записана: на вотчинника ли богатого или на мелкого помещика? А сам чей человек? Кто такой: крестьянин, бобыль, захребетник?… Поскольку Анжелика запретила говорить ему на темы любовные, он изводил ее, описывая бедствия российских мужиков. Вздыхая, слушала маркиза, что крестьяне вынуждены платить в казну, и воеводам, и дьякам, и подьячим, и даже своим разбойникам, которые в густых лесах чувствовали себя вольготно.

Разбойниками Анжелику пугали непрестанно, но до самой Калуги удалось доехать спокойно. Лишь раз по ним стрельнули из чащи, но целили почему-то в графа. Мигулин успел разглядеть что-то в кустах, крикнул предупреждая, граф ткнулся носом в вороную гриву, и тут пуля вырвалась под дым и грохот из кустов и с визгом сорвала, швырнула на дорогу широкополую шляпу со страусовым пером. Слуги графа бросились ловить покушавшегося, но нашли только следы, ведущие в болото. Граф, бледный, но веселый, красовался теперь в пробитой шляпе, часто снимал ее и смотрел в дырку на свет.