Анжелика в России
Шрифт:
— А-а… — вкрадчиво протянул Исмаил-ага и шагнул к потупившемуся старику. — Где украшения этой женщины, подаренные ей мною? А? Взять его!
Воины, услышав об украшениях, набросились на укрывателя. Старик завизжал, задрыгал ногами. Обшарив, его поволокли внутрь его жилища и вскоре один из воинов выскочил, сжимая в пальцах ослепительно сияющий предмет.
— Вот все, что мы нашли, больше нет ничего.
Следом на четвереньках выполз разъяренный старик, он не осмелился слать проклятия Исмаилу и обрушился на Анжелику:
— О, подлая тварь! Дочь свиньи и шакала! Чтоб ты покрылась коростой вместе с твоим перстнем!
— Это все? — спросил Исмаил-ага у Анжелики, и когда она кивнула, обратился к старику. — Не гневи аллаха, старый человек. Мы спасли тебя от греха. Укрывать краденное так же грешно, как и красть…
— Шлюха! Потаскуха! — не слушая, выл старик. — Чтоб ты сдохла под забором!
От хваленого татарского бесстрастия не осталось и следа.
— Поехали! — бодро воскликнул Исмаил-ага, вскакивая в седло впереди Анжелики.
— Пакость! Кусок верблюжьего навоза! — летело им вслед.
А когда они отъехали подальше, старик, который не мог смириться с ударами судьбы, высказался и о великом и мудром Исмаиле:
— Сын крокодила, сын змеи! Чтоб ты сломал свои зубы, чтоб эта подлая скотина откусила тебе…!
Напутствуемые подобными пожеланиями Исмаил-ага и вынужденная обхватить его за пояс Анжелика скакали все дальше на запад, вокруг них с гиком и свистом неслись татарские воины.
Что будет теперь? Исмаил-ага — это не легковерный и благородный Баммат. Она вновь была в руках татар, о которых с таким ужасом говорили поляки и украинцы. Да она и сама помнила, что они сделали с украинской деревней. Впрочем, нечто подобное сотворили с татарской деревней позапрошлой ночью донские казаки… И разве отличались все эти зверства от безобразий, что совершили в деревнях возле родового замка де Сансе французские солдаты, распущенные из армии после подписания Вестфальского мира?
Лошадь под двумя всадниками быстро устала, она неслась неровными скачками, и Анжелика вынуждена была все время тыкаться лицом в пропахшую дымом, конским потом и бараньим салом спину Исмаила. В отряде было много запасных лошадей, но Исмаил-ага упрямо держал Анжелику у себя за седлом и иногда в вожделении мычал, стонал и скрипел зубами.
«Господи, что он со мной сделает?» — в ужасе думала Анжелика. И отвечая на ее мысли, Исмаил-ага взвизгивал и сильнее сдавливал коленями бока облитого потом коня. Конь храпел и прибавлял ходу.
Так безостановочно скакали они несколько часов, пока не показалось еще одно селение, побольше предыдущего. Здесь Исмаил-ага запер Анжелику в каком-то темном и воняющем прогорклым салом помещении, приставил к ней двух охранников, а сам куда-то ушел.
«Что же он сделает со мной?» — терзала себя Анжелика и заранее передергивалась от омерзения. Ну конечно же, будет склонять к любви, а если она откажется, изнасилует. Такова перспектива на ближайшее время. А дальше? Похоже, что любовные безумства паукообразного татарина затянутся, очень уж громко орал он в пыли, слишком рьяно благодарил аллаха.
Исмаил-ага вернулся в сумерках. Он с вожделением уставился на Анжелику. Она видела, что он сдерживает себя, хотя давно уже готов наброситься на нее. «Какая сволочь, — подумала она. — Когда был жив Баммат, этот тарантул советовал подарить меня хану, а теперь… сам дорвался…».
Исмаил-ага и вправду сдерживал себя. Он мог бы изнасиловать упрямую француженку прямо здесь и сейчас, но его истомившаяся без женской ласки душа жаждала чего-то возвышенного, нежного. Зычным голосом он отдал кучу распоряжений. К провонявшей бараньим салом хибаре подогнали немазанную, скрипучую арбу и нагрузили ее свернутыми коврами и съестными припасами. Исмаил-ага зашел к Анжелике и величественным жестом показал ей на выход.
— Пошли. Поедем отдыхать.
Вопреки ожиданиям, он не посадил Анжелику верхом, а заставил взобраться на арбу. Сгорбленный старый татарин хлестнул лошадей. Арба поползла, качаясь, как на волнах. Исмаил-ага гарцевал вокруг и выглядел совершенно счастливым. Он поглядывал на Анжелику, на чахлые деревья сада, обступившие дорогу, на луну, показавшуюся на небе. Тележный скрип ласкал его слух, как лебединые клики.
Они протащились сквозь сад, миновали по шаткому мосту мелкую и шумную речку, и на небольшой террасе над обрывом Исмаил-ага велел вознице остановиться.
Татарин выгрузил и раскатал прямо на траве ковры, расставил серебряные и медные блюда с фруктами и ягодами, разложил подушки. Потом Исмаил-ага знаком послал возницу за сушняком, чтоб развести костер.
Ночь была тиха и прекрасна. Крутобокая луна поднималась над морем и серебрила его поверхность. В стороне возница разводил костер, резал и свежевал барашка, которого заранее привязали к арбе и привели с собой. Исмаил-ага знаком пригласил Анжелику садиться и сам сел на подушки напротив. Он улыбался, показывая острые волчьи зубы, хлопал себя ладонями по коленям и, казалось, подскакивал от удовольствия и возбуждения.
Сердце Анжелики сжималось, внезапно у нее разболелась голова, и она старалась успокоиться, глубоко и размеренно вдыхала воздух. Татарин же при виде ее вздымающейся под покрывалом груди возбудился еще больше. Он хватал и кусал яблоки, жевал изюм, брал его целыми горстями и предлагал слипшиеся комья Анжелике:
— Кушай… Кушай… Якши…
Аллах запрещал ему пить вино, но в заветной фляге у Исмаила-аги была настоянная на травах горилка, про которую в Коране не говорилось ни слова, и он несколько раз приложился, утирая всякий раз рот и редкую бороденку рукавом халата. Глаза его затуманились рот ослабел, душа ликовала.
Старый возница подкрался на четвереньках и что-то пробормотал. Исмаил-ага щелкнул пальцами, указывая слуге на костер и на блюдо перед собой. Тот принес и ссыпал на указанное блюдо куски плохо прожаренной, сочащейся кровью баранины, а затем сбегал к арбе и принес хозяину странный предмет, похожий на гитару, но с одним лишь грифом и каким-то набалдашником на конце его.
Исмаил-ага долго умащивался на подушках, елозил задом; наконец, умостился, прокашлялся и ударил по струнам.
— Бдынннь! — тоскливо запел-задребезжал инструмент.