Аркадия
Шрифт:
Мое маленькое несчастье с большими глазами.
И он ощупывалее, сжимал в руках, не зная, что она ненавидит любые прикосновения. Потому что она была сделана для немногих. Потому что он не отдавал себя всем. Потому что он выбирал ее и только ее, кого трогать.
Я чувствовал, как пламя демона вспыхивает сквозь зубы и испепеляет то немногое здравомыслие, которое осталось от меня.
"Убери эти руки".
Потому что она уже три раза тебе их передвинула, а я вот-вот оторву от тебя птицу.
Мирея разозлилась, как по расписанию, когда я снял с нее эту толстую куколку, как будто она просто хотела отправить меня в эту страну.
Или в другой мир.
Первый никогда не был очень успешным.
Во-вторых, вместо этого...
Ей было достаточно бросить на меня этот взгляд, который каждый раз был комком в горле, чтобы отправить меня собирать остатки моей последовательности.
Боже, как она была прекрасна. Быть рядом с ней было все равно что пить звезды. Ее скулы блестели от бурных эмоций, обнаженная шея была настолько соблазнительной, что я с трудом удержалась, чтобы не коснуться ее даже кончиками пальцев. Но с этой мыслью, с этой... с этой я начинал прямо из ее великолепного горла.
"Что ты сделал?"он плюнул на меня. "Какого черта ты все еще хочешь от меня?»
Я испытал безумное, эгоистичное желание поцеловать ее, и мне пришлось сжать челюсти, пока я не утешился своей собственной болью, чтобы сопротивляться.
"Что ты хочешь от меня?»
Мы смотрели друг на друга, расстроенные таким же образом.
Что я делал, я тоже не знал, но я был жертвой недиагностированного безумия, болезни, которая горела в моей голове и извивалась между безумием стереть ее навсегда и сорвать с нее этот алмазный дождь.
Должна была быть причина, если я искал ее в течение нескольких дней, должна была быть гребаная причина, если ей было так больно, даже когда я уже делал достаточно этого сам.
Но Мирея ... Мирея разразилась смехом.
Не от настоящего смеха.
Смех, который напомнил мне мой.
Бесцветная, злая и ворчливая. Смех, в котором говорилось: "Ты всерьез полагал, что что-то считаешь, ты?’
"Влюблена в тебя?"И вот оно, отвращение, которое я научился видеть в любом. То, что я всегда был так хорош в возбуждении других, чтобы заставить их ненавидеть меня. Вот он, прямо на тех губах, которые с первого момента приклеились ко мне на душу. "Мне жаль разочаровывать тебя, Андрас, но я не люблю тебя. Может быть, тебе это понравилось бы. Я чувствовал, как пустота расширяется внутри меня. "На самом деле, честно говоря, я думаю, что перееду. Может быть, рядом с Джеймсом или в клубе ... кто знает"» Я изо всех сил пытался даже слушать ее. "О, ну, в конце концов, так лучше. Ты ведь тоже всегда так говорил? Мы были ничем...»
Ничто.
Два слога и много дежавю.
Ничто не было тем, что я видел в глазах отца, когда возвращался, покрытый кровью.
Niente Моя мама ничего не говорила, когда я спрашивал ее, почему у нее были глаза, полные слез.
Ничто не было тем, что я чувствовал, когда я превратился в сомнительного судью с сарказмом как единственным средством восторга.
Ничто не было тем, что я прошептал с ухмылкой на талии, когда он превратил меня в сумасшедшего, а затем спросил, что он взял меня.
Какое милое слово.
Какое восхитительное, любящее определение.
Когда я вернулся домой, она была там.
Он всегда был там.
Казалось, он ждал меня.
Сладко в его манере встречаться со мной, смотреть мне в глаза, несмотря на то, что он видел их наполненными тем niente свирепым ничто, которое пожирало их, как костер.
Я смотрел на нее, затаив дыхание, раздвинув губы, на воздух, кто мог бы задушить другого человека голыми руками, если бы только это нытье выбило меня из головы.
Коралина понимающе улыбнулась. И в тот момент, когда он поцеловал меня, я закрыл глаза и выдохнул всю тяжесть, которая вибрировала в моем теле.
Его язык вонзился в мой рот. Как будто он знает. Как будто она всегда знала, что в конце концов я схватлю ее за волосы и жестоко прижму ее к себе, сжимая ее задницу, пока не заставлю ее на цыпочках.
Белоснежная кожа, казалось, чуть не просочилась в полутьму квартиры, когда я сорвал с нее то немногое, что было на ней. На мгновение, с темными волосами и взглядом, который казался более черным, чем обычно, его взгляд почти повредил мне.
Но это не имело значения.
Я яростно напал на нее, и она согнулась, как пояс. Мой жар поглотил ее дыхание, силу и волю, и она рухнула на землю, застонав, с опухшими от ожидания грудями, широко раскрытыми бедрами, в которые я погрузился полностью.
И это было прекрасно.
Так же, как я его запомнил.
Чистый, простой и послушный. Сделано из поцелуев, а не укусов.
Сделано из ласк, а не царапин.
Сделанный из моих рук, которые сгибались, и ее, которая позволяла себе сгибаться.
И когда я закрыл глаза, потерянные в лихорадочном сне, Коралина вцепилась в мой таз и выкрикнула мое имя.
А я толкнул еще сильнее. И я надеялся, что она услышит это.
Чтобы весь дворец слышал ее.
Чтобы всем было ясно, что эта девчонка, сделанная из звезд для меня, никогда ничего не имела в виду.
Proprio Ничего.
18
Государыня или принцесса?
Сны-единственное безумие,которое мы можем себе позволить, не будучи сумасшедшими.
"Я не должен был бросать тебя. Извините».
«Ruby…»
"Я не думал, что он набросится на тебя при первой же возможности. Но ты точно уверена, что он ничего не чувствует к тебе?»
«Он не прыгнул на меня".
"Так что же он пришел делать?»
Вздохнул. Я перестала завязывать туфли и посмотрела на нее, когда она ждала меня на пороге раздевалки, скрестив руки и вглядываясь в глаза.
Она буквально убежала, чтобы спрятаться, когда увидела Джеймса,а затем обнажила бронзовое лицо каждый раз, когда приходила принимать заказы на стойке. В основном она обращалась ко мне, но она действительно хорошо справлялась со своими эмоциями и сосредотачивалась на своем долге, несмотря ни на что.