Артём
Шрифт:
Холли Питерсен Речь на вечере, устроенном в Нью-Йорке в память Артема Боровика 25 апреля 2000 года
Мне трудно поверить, что Артема нет. Он никогда не был частью моей повседневной жизни, но мой мир невозможно представить без него. Больше всего в Артеме меня восхищало его мужество - в стране, столь изобилующей призраками зла. Сегодняшний вечер в честь Артема: его блистательного ума, его преданности и щедрости по отношению к друзьям и родным, его зажигательного чувства юмора и чудесного дара смеяться - особенно в моменты испытаний, когда кругом опасности и неизвестность. Он бы хотел, чтобы мы продолжали смеяться за него.
И в заключение я прочту вам отрывок из Генри Скотта Холланда:
"...Смерть - ничто. Она не в счет. Я просто ускользнул в соседнюю комнату. Ничего не случилось. Все остается в точности , как это было. Я это я, ты это ты, и наша прежняя жизнь, которой мы с таким восторгом жили, нетронута, неизменна. Мы остались друг для друга тем же, чем были всегда. Называй меня так же, как прежде. Говори со мной так же легко и свободно, как всегда. Не меняй тона. Не надо вынужденной торжественности и скорби.
Смейся, как обычно мы смеялись нашим шуткам, доставлявшим нам столько удовольствия. Играй. улыбайся, думай обо мне, молись за меня. Пусть мое имя, как и прежде, все время звучит в доме.
Жизнь значит все то же, что и значила раньше. Она такая же, какая была всегда. Существует абсолютная, ничем не нарушаемая непрерывность. Что такое смерть, как не случайность, которой можно пренебречь? Почему я не должен присутствовать в ваших душах, если меня нет в поле вашего зрения? Это просто перерыв, и я жду вас где-то совсем близко, вот здесь, за углом. Все хорошо. Ничто не разрушено, ничто не потеряно. Одно короткое мгновение - и все будет как прежде. Как мы будем смеяться над мучительностью расставания, когда встретимся вновь.
Василий Харитонов Ты помнишь, старик...
Старик, так ты часто называл меня. Старик, ты помнишь Дом творчества писателей "Коктебель" в Крыму, где мы познакомились, "Коктебель", казавшийся нам земным раем и вспоминающийся с замиранием сердца до сих пор?
Наши родители, писатели, поэты, драматурги, привозили нас туда каждое лето на какой-то мгновенно пролетающий месяц, и мы становились свидетелями, а вернее, участниками их взрослой жизни. И в этом, наверное, особенность нашего "коктебельского" детства.
Мы жили интересами, разговорами, проблемами наших родителей, вольно или невольно примеряя на себя их сложную жизнь, совсем не похожую на кем-то созданный образ благополучного, довольного собой, поучающего всех писателя. И что удивительно: и писатели, увенчанные звездами Героев Социалистического Труда, и поэты хрущевской "оттепели", и так называемые "диссиденты" забывали в "Коктебеле" свою идейную несовместимость и уже в Москве, в Ленинграде во время яростных споров на всесоюзных писательских совещаниях становились терпимее к праву писателя видеть мир по-своему.
"Ты пойдешь с нами на Кара-Даг, мы шашлыки будем жарить, у нас большая компания". Это твоя фраза из детства почему-то часто мне вспоминается. И моя мама отпустила меня под покровительство твоей, Галины Михайловны. А это, я уже сейчас понимаю, было верхом доверия к твоей семье...
В то невыносимо жаркое московское лето мы вместе поступали на факультет журналистики МГИМО. Поступили. Пять лет проучились на одном курсе, виделись каждый день. Многое сейчас уже исчезло из памяти. Только помню, что все ты делал всерьез, добросовестно, основательно. Но я чувствовал, что ты был внутренне готов к большему, к настоящей работе, к тому, чем занимался твой отец, знаменитый Генрих Боровик. И ты полностью оправдал надежды твоей семьи, заявив во весь голос, что природа не отдыхает на детях...
Оказалось, что мы опять работаем вместе, в одном здании Агентства печати "Новости". Опять часто видимся. Кончается брежневская эпоха. Ты уходишь в газету "Советская Россия". Как журналист ты обретаешь свое лицо, свой почерк. Кажется, что тебе и целого мира мало, а ты все равно идешь дальше. Всегда живешь завтрашним днем. Летишь в Афганистан под пули душманов. И в итоге появляется книга об афганской войне. Неизвестной нам войне, которая стала откровением для нашего народа. Ты обретаешь свое имя Артем Боровик. Но какой ценой - знают не многие.
Ты переходишь в перестроечный "Огонек". Опять удивляешь всех своим напором. Книга о твоей службе в американской армии становится сенсацией...
После кончины Юлиана Семенова возглавляешь газету "Совершенно секретно". И она превращается в то, что принято называть медиа-империей Артема Боровика.
Многие не выдерживают испытания славой. А ты все тридцать лет нашей дружбы оставался таким, каким я увидел тебя в "Коктебеле". С улыбкой, покоряющей раз и навсегда, глазами, излучающими доброту. Только такой талантливый, широкой души человек, как ты, мог объединять людей талантливых, и искренне радоваться их успехам, и чувствовать чужое горе, как свое, в тот август 81-го года в Пицунде, где мы жили в одной комнате, когда в Москве умер мой отец.
Старик, я помню, о чем мы договорились в последнюю нашу встречу. Я зашел к тебе на работу без звонка.
Старик, а те песни, которые ты просил для тебя написать, я обязательно напишу.
Мне очень не хватает тебя!
Дмитрий ЛИХАНОВ
Друг мой, Темка
В то время мы шли по жизни рядом. Сначала вместе работали в "Советской России", потом вместе в "Огоньке", а потом - опять вместе в "Совершенно секретно". Просто потому, что мы были самыми близкими друзьями, ближе Темы - ни потом, ни сейчас - у меня не было никого.
Вместе с Темой мы почти три недели путешествовали по Смоленской дороге, вместе с Темой тряслись в набитом индейцами и курицами автобусе "Серебряная Звезда" по дорогам далекой Мексики, поднимались на пирамиду Солнца и стояли там на руках вверх тормашками; мы объездили на машине всю Испанию - от Астурии до Малаги, вместе с ним валялись на рождественском снегу в подмосковной Пахре и смотрели на далекие звезды и мечтали, мечтали, мечтали. Жизнь казалась нам бесконечной и удивительной.