Чтение онлайн

Жизнь только начиналась. Тема женился на Веронике - единственной женщине, которую любил. У меня родился сын - мы узнали об этом вместе с Артемом у роддома на Шаболовке, а несколько лет спустя мы вместе пришли в церковь Иоанна Предтечи на Пресне, и я принял православие, а мой друг Тема стал для меня больше чем другом, он стал моим крестным.

Отлично помню тот вечер, когда он вернулся из Афгана после своей первой командировки. Мы сидели в его маленькой квартире на Угловом и выпивали какую-то дрянь из ближайшего гастронома. Я спросил его тогда насчет смерти. А он ответил, что смерть страшна только для родственников, а самому тебе на неё на самом деле глубоко наплевать. Больше мы о смерти никогда не говорили.

Не говорили, но, конечно же, думали... Артем не верил ни в рок, ни в судьбу. Только в работу и в свои собственные силы.

За ширмой общественного признания и успехов мало кто видел и знал об одной, самой затаенной, его мечте. Тема мечтал писать. Мечтал свалить в тихое местечко на краю света, чтобы остаться там на несколько месяцев наедине со своими мыслями и чистым листом бумаги. Однажды он даже рассказал о замысле своего романа про семью, через которую прошло несколько войн: от гражданской до афганской. В отличие от его документальных книг эта должна была быть прозой "не хуже, чем у старика Хема".

Эта книга, как, быть может, и ещё десяток его книг, так и осталась ненаписанной. Как оказались уже в прошлом и другие его мечты. Те, которые мы загадывали много лет назад на рождественском снегу Пахры.

*

Дорогой Генрих!

Мы узнали о трагической гибели Артема только несколько дней назад, и даже здесь, так далеко от вас, Норрис и я ощущаем то невыразимое горе, которое постигло вас с Галей. Мы чувствуем ваше несчастье через нашу собственную скорбь и потрясение, которые мы испытали, получив это известие. Мы мало знали Артема - не думаю, что мы встречались больше трех - четырех раз - но он был таким необыкновенным человеком: молодой, невероятно способный, честолюбивый и в то же время очень цельный и жизнелюбивый. Это был молодой человек с большим будущим и его уход - большая потеря не только для его родителей, но и для многих-многих других. Ничья боль не может приблизиться к вашему горю, но у каждого своя скорбь и мы страдаем вместе с вами. Норрис и я шлем вам с Галей нашу любовь и наши соболезнования.

Ваш Норман

Генрих, Галя, теперь пишу я, Норрис. Я совершенно потрясена известием. Я бы очень хотела сейчас быть с вами, не потому что это могло бы что-то изменить, но просто, чтобы обнять вас и плакать вместе с вами о несправедливости жизни, и чтобы вы почувствовали, как сильно мы вас любим.

С любовью, Норрис

Норман Мэйлер

Борис Громов "В нем не было ничего наносного и неискреннего"

Артем впервые прилетел в Афганистан в 1986 году. Он всегда выглядел моложе своих лет, а тогда, в двадцать шесть, он казался совсем мальчишкой.

К журналистам в Афгане отношение было двойственным. С одной стороны, уважительное: многие из них рвались в Афганистан, делили с нами все трудности и радости войны. С другой стороны, большинство журналистских командировок заканчивались бодрыми публикациями о строительстве социализма в Афганистане и нашей интернациональной помощи братскому народу.

Естественно, все понимали, что это была не вина их, а беда. Мы над ними беззлобно подтрунивали, но встречали и привечали всегда с открытой душой.

Артем "заболел" Афганистаном после первой же командировки в ограниченный контингент советских войск. Я его хорошо понимал, потому что в этом наши чувства были схожи. Читая публикации Артема, я поражался тому, как этот молодой человек смог разобраться и понять сложную и противоречивую гамму чувств, которую испытывает человек на войне, вдали от семьи и родного дома.

В таком понимании был не столько журналистский талант. Это был ещё и редкий дар человечности, искренности, душевности, сопереживания. И проявлялся он настолько естественно, без капли фальши и наигранности, что Артему безоговорочно доверяли и солдат, и генерал.

Честно скажу, иногда становилось за него страшно: Артем с неизменной настойчивостью рвался туда, где было наиболее тяжело и рискованно. И мне, и другим генералам и офицерам порой приходилось даже придумывать причины, чтобы не отправлять Артема далеко от Кабула. Однако наши хитрости разбивались о его журналистскую настырность, и он в очередной раз отправлялся в глубь Афганистана с колонной, взмывал в небо на штурмовике, забирался в горы с десантниками.

Люди на войне поневоле становятся суеверными. Так бывает всегда, когда смерть ходит рядом. После одной из своих афганских командировок Артем написал строки, удивляющие глубиной восприятия жизни и смерти: "Я не переставал поражаться той громадной внутренней работе, которую проделали душа и мозг, чтобы прийти к такому вот спокойному и даже деловому отношению к смерти. Я поражался до тех пор, пока не понял: привычка думать о смерти, как о чем-то естественном, в конечном счете том единственном, в чем человек абсолютно уверен, уничтожает страх перед нею".

Он излучал столько искренности, житейской мудрости и здравого смысла, что невольно верилось: если есть ещё такие люди, если они способны впитать в себя правду войны и донести её до других, не может такого быть, чтобы эта война не закончилась.

Записные книжки Артема наверняка хранят сотни, а может, и тысячи имен, адресов и номеров телефонов людей, для многих из которых он становился единственной живой ниточкой между войной и миром, Родиной и Афганистаном. Возвращаясь в Москву, он становился почтальоном и телефонистом, сообщая родным "афганцев", что их сыновья, отцы, мужья живы и здоровы, и такое же громадное количество писем и приветов привозил обратно.

В одной из своих публикаций Артем подметил, что война давала немало поводов стать циником. Эта болезнь, к счастью, обошла его. Впрочем, зная Артема, могу утверждать, что иначе и быть не могло. В нем не было ничего наносного и неискреннего. Не потому ли и спустя годы после войны "афганцы" считают Артема своим.

Когда было принято решение о выводе войск из Афганистана, Артем не смог оставаться в Москве. Я и не сомневался, что увижу его среди солдат и офицеров ограниченного контингента. И Артем на правах проверенного войной товарища появлялся то в штабе 40-й армии, то в подразделениях саперов, артиллеристов, мотострелков и искренне любимых им десантников. Он был воодушевлен и вдохновлен происходящим. И это были чувства человека, честно выполнившего свою нелегкую работу и заслуживающего самую главную награду уважение сотен тысяч людей, разделивших с тобой войну.

Ким ЦАГОЛОВ

Артем, ты жив!

Погиб Артем Боровик... Весть, как удар молнии! Содрогнулось общество. И первое, что мелькнуло во взъерошенном мозге, - это лермонтовское: "Погиб поэт, невольник чести". Погиб, как солдат в бою. Погиб, как бесстрашный Рыцарь правды и долга. "Погиб, погиб, погиб..." - метрономом колотит мозг. От боли неотвратимой, от сознания беспомощности перед суровой реальностью надулись вены на висках... И вдруг... а погиб ли Артем? И я схватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Нет, не погиб! Человек не может считаться умершим, пока он в памяти народной.