Чтение онлайн

Не успели они снова разбрестись по квартире, как с парадного послышался бешеный трезвон. Теперь сомнений быть не могло. Хозяин сам открыл дверь, и на пороге появился высокий господин, важный, полный и красивый. Одет господин был так, что даже элегантные костюмы присутствующих тут адвокатов и докторов, не говоря уже о разношерстой писательско–журналистской братии, мигом померкли и утратили лоск. За спиной лощеного красавца толпились нахлебники.

Он оглядел переднюю и загремел:

– О, хорошо живете! Добрые сени, богатые!

Потом поднес ко лбу сложенные щепотью пальцы правой руки, словно хотел перекреститься, и с удивлением спросил:

– А почему икон не вижу? Не изба, а баня какая-то! Га–га–га, черти!

Это был он – великий мастер русского слова, красный граф–садовник Алексей Николаевич Толстой.

На отпущенную графом шутку все захохотали, зная о его полном неприятии религии. И громче всех смеялись пришедшие с Толстым, в числе прочих, два брюнета в форме ОГПУ. Один худощавый, другой – кудрявый – с круглым бабьим лицом. Обращаясь к ним, классик называл их Яня и Сеня.

Какое-то время слышны были только крики приветствий, звуки лобызаний и несколько несвоевременные аплодисменты. Классик принялся здороваться с каждым персонально, с кем-то просто за руку, а с кем-то и в обнимку накрест. Булгакова, немало этим удивив и обдав духом коньяка, одеколона и сигары, расцеловал троекратно. И только затем протянул для пожатия руку. Левую.

– Ну, брат мой в ереси, давай поручкаемся по–нашему, по–масонски!

И громко расхохотался. Собравшиеся дружно поддержали живого классика. Юмор ситуации состоял в том, что недавно бульварные европейские газетенки опубликовали снимок, где Алексей Николаевич, здороваясь, пожимал кому-то левую руку своей левой рукой. Подпись под фотографией гласила: «Раскрыта тайна секретного рукопожатия масонов». Впоследствии же оказалось, что фотограф сделал снимок отражения в большом зеркале гостиницы.

Под шумок, чего никто не заметил, Толстой протянул Булгакову правую руку и, в самом деле, обменялся с ним условным секретным рукопожатием. Их руки соприкоснулись только пальцами, но не ладонями. Такое приветствие было принято в тайном обществе «Атон», к которому они оба принадлежали.

Тем временем, раздевшись, гости ринулись к столу. Не успели все толком разместиться, как на столе появилась – с пылу с жару – вспухшая лакированная кулебяка. На столе появились новые бутылки – вино и коньяк. Словно не стояли на дворе последние дни сухого закона.

Присутствующие дружно выпили за возвращение блудного сына и навалились на закуски.

– Никакой икры! – гремел классик. – Только горячие закуски! Сеня, Яня, благодать-то какая! И зачем только мы с вами расстегаи ели?

Опрокинув рюмку холодной, со льда, водки, он брал с блюда горячий черный сухарик с еще кипевшим поверх хлеба кусочком костного мозга и отправлял в рот.

– Боже–е-ественно!!! – тянул он, закатив от удовольствия глаза. – Да, из горячих московских закусок – это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в «Славянском Базаре».

И все остальные вторили ему в унисон восхищенными стонами и междометиями.

После третьей рюмки Толстой по настоятельным просьбам собравшихся начал рассказывать про Париж. О том, кто, когда и кому набил морду или заблевал цилиндр и панталоны. То и дело слышалось: «Шан–Зелизе», «Гранд–Опера», да «расстегаи». Постепенно с Парижа разговор перешел на культуру.

– А правду говорят, Алексей Николаевич, что вы наизусть знаете Большой Матерный Загиб?

– Хоть сейчас отбарабаню! – с гордостью признался граф. – А ведь кроме меня, говорят, только Сережа Есенин его знает. Учитесь, пока мы живы! Слушайте же!

Горничная не справлялась с подачей блюд, время от времени то хозяйка, то Тася приходили ей на помощь. Накладывая себе в тарелку осетрины, Булгаков сквозь шум аплодисментов и звон посуды тщетно пытался расслышать строчки Большого Матерного Загиба. А хотелось. Но до его слуха доносились лишь взрывы хохота и отдельные неприличные словосочетания.

Будучи не в силах что-либо толком расслышать, Михаил Афанасьевич принялся разглядывать присутствующих. Знал он далеко не всех. На помощь пришла сидевшая рядом Зинаида.

– Что за публика? – поинтересовался у нее писатель.

Она помахала вилкой с куском нанизанной на нее белуги.

– Эти? Ребята из ОГПУ. Сеня Гендин и Яня Агранов.

– А что за коротышка рядом с ними? У него лицо как у тибетского ламы.

– Ты почти угадал. Он секретарь семипалатинского губкома. Фамилии не помню. Чижов или Ежов. Говорят, он дивно поет. Ты, Миша, не туда смотришь. Вон, Женечка Гладун. – Она указала на огненно–рыжую женщину с томным взглядом. – У нее муж директор издательства. Может пригодиться. А напротив, обрати внимание, Любочка Белозерская. Только что прямо из Германии. Поухаживай за ней. Тасе твоей, я смотрю, Дэви скучать не дает.

Михаил помрачнел. В таком состоянии он пробыл до конца обеда. После горячего, в ожидании чая, гости стали рассеиваться по квартире. Толстой остался в одиночестве. Впрочем, компании его уже утомили, и он даже обрадовался наступившей паузе. Скучать себе не давал, попивал коньяк и обильно закусывал.

Но, заметив Михаила, махнул ему рукой.

– Булгаков? Садись, поговорим. Нравится мне, как ты пишешь. Такой, знаешь, чудный сплав нежности, тоски, печали и любви, тоски по детям.

Классик смахнул рукой набежавшую слезу и продолжал:

– Да, дети. – Он глубоко и гулко вздохнул. – Оторвешься, бывает, от работы, спросишь: «Дети, сволочи, как пишется слово «вокзал?» А они, паразиты: «Через «ща» и «ы», папенька!» Ведь у тебя нет детей? Я и говорю – талант! Я своим сотрудникам часто по шее давал за то, что мало твоих вещей мне присылали. Что коньяк не пьешь? Ты, говорят, красное винцо предпочитаешь? Вздор! Прекращай. Русский писатель водку должен пить и чесноком закусывать. Чтобы амбре за версту ощущалось! Или, на худой конец, коньяк. Стаканами. А красное вино пусть французы цедят. Слушай, Булгаков, а ты и вправду брюки на шелковой подкладке носишь? Покажи! Га–га–га! – загрохотал он, но тут же стал серьезен. – И вот еще что: жен менять надо, батенька. Чтобы стать писателем, нужно как минимум три раза жениться.