Чтение онлайн

20 марта 1941

Авиабаза ВМФ США Анакоста.

Никаким поездом Клио с девочками до Сиэтла не едут. Американский континент давно и прочно расчерчен трассами дюралевых птиц, перелетных-по-расписанию. Так быстрей, да и пассажирский «дуглас» — машина надежная.

Время прощаться.

Судьба проявила неслыханную для военного времени щедрость: муж моряк, жена политик — и больше месяца вместе! Судьба и понасмешничала: договаривались, пока война не закончится, детей не заводить — четыре недели спустя за Клио держатся две девочки, которых невозможно назвать чужими. Иван Ренгартен никогда бы не поверил, что уживется в одном доме с двумя маленькими шустрыми длинноволосыми существами. Однако…

— Если мы приедем домой первые, я буду тебя очень ждать, — ровно говорит Теодора, темноглазый арифмометр восьми лет от роду. Он с ней и возился, точно с расстроенным прибором: придумал, как наладить, куда сбросить горе, точно паразитные токи. Сейчас Дора каждый вечер пишет отчет родителям — обо всем, что произошло, подробно. Старательно выстукивает на машинке сухие казенные слова, не забывает шапку, нумерацию страниц, подпись.

Если есть хоть какой-то загробный мир, где ее настоящие отец и мать могли бы пребывать, их бюрократия просто не сумеет пройти мимо столь формальных сообщений. Передаст… или подошьет — в вечность.

Ирини, маленькая, все молчит, точно перешла в режим приема. Слушает ставший вдруг чужим мир, пытается его понять. К ней Ренгартен тоже привык, несмотря ни на какие выходки: совершенно неважно, сколько лет человеку, с которым есть о чем помолчать вместе.

К тому, что обе девочки теперь его приемные дочери, каменнолицый связист не привык. Разве, смеясь, заметил, что теперь он формально годен для загранработы: есть жена и двое детей.

За три месяца, кстати. В кадрах наркомата флота наверняка уже хохочут и пересказывают еще одну историю… Пусть их, байки тоже можно использовать в работе.

За смехом: «Этому девять женщин не надо, с одной управился, только три месяца у наркома выговорил!» — забудется, что девочки приемные. Это же белоглазый Ренгартен, каменнорожий остзеец…

Он может все.

Не может — не прощаться с семьей.

Ей на запад. Ему на ост.

Он давно перерос героические слова. Ни легкой смерти, ни малых ран он желать любимым не будет.

Пусть выживут — и он вернется к ним.

«Ты живи. Я встречу тебя любого», — обещает взгляд Клио. На правой руке жены висит Дора, на левой — Рена.

Их не бросили, но здесь и сейчас их мир уменьшается вдвое. С ними Клио — но она одна, это страшно и ненадежно. Рена снова молчит, не в силах сказать «До свидания». Дора ощупывает карман пальто, там отличная ручка с золотым пером…

— Теперь я буду писать тебе.

Ренгартен кивает.

Трап убран. Рука у козырька фуражки, громкий ветер от винтов пузатого самолета. В небе тает серебристый крестик. Ивану Ренгартену пора, он едва успеет вернуться к выходу добровольческой эскадры. Лицо у него, как всегда, безразличное. В голове, помимо эскадренных дел, занимательная мысль: если девочки долетят, а он прорвется — выйдет кругосветка, одна на четверых.

30 марта 1941

Атлантический океан, авианосец Атина

04.43.

Вахта не его, Михаилу Косыгину спать бы и спать, вахтенный стоит хороший, подстраховка не нужна, но — не судьба. Сон обрывает громкая трель. Михаил подхватился, доля секунды ушла на то, чтобы понять — будит его не взрыв торпеды у борта и не удар носа в чужой борт.

Всего лишь прямой провод… Трубок много, лампочка горит возле одной, на которой поверх французской гравированной латуни приклеена бумажка с крупными буквами: «Ходовая рубка».

— Товарищ командир, флагман передает командование дальним прикрытием.

Мгновение — осознать ситуацию. Ничего нового: адмирал гонит «Фрунзе» навстречу любой угрозе, словно эсминец. С другой стороны, раз топлива в избытке — отчего бы и нет? По советским понятиям линейный крейсер — корабль поддержки. Вот и поддерживает…

— Поднимаюсь.

Еще несколько мгновений — набросить пальто, надеть фуражку. Что до кителя и брюк — сойдут те, в которых командир давил койку. Трапы, один за другим. Сна ни в глазу не осталось. По дороге есть время вытащить из кармана шарф, набросить поверх пальто: белое пятно на черной форме ночью особенно заметно, а командир без шарфа то же, что и командир без фуражки: на мостике, вне боя, явление совершенно невообразимое.

Ходовой мостик мазнул по лицу ночью, словно рыбьим хвостом — наотмашь. Холодная сырость рвется в распахнутые окна. Верно, так лучше видимость. Косыгин вдыхает воздух мостика с наслаждением, почти затягивается им — диким, нефильтрованным, с привкусом сгоревшего авиабензина и власти.

Насколько тут лучше, чем в отфильтрованной от самого моря атмосфере боевого информационного центра! Пусть время — проклятая поколениями моряков собачья вахта, все равно хорошо.

Из тьмы, прикрытый с четырех сторон шторками, мелькает морзянкой ратьер. Точно такой же уже развернут в сторону флагмана. Почему не радио? Радиоразведкой занимаются не только советские линейные крейсера. Не исключено, что впереди по курсу подводная лодка неузнаваемой принадлежности и неназываемого флота раскручивает над рубкой антенну. Это так удобно: заранее узнать местоположение цели, а если повезет, и передача долгая — ее курс и скорость. Можно успеть занять выгодную позицию и наказать болтуна торпедой в борт.

Поэтому военная Атлантика молчит — или кричит, как резаная, голосами гибнущих судов.

SOS — «Спасите наши души».

RRR — «Нас топят».

И редко, очень редко, раздается торжествующий голос:

«Вижу врага! Все сюда, вижу врага!»

Чаще всего это голос американского самолета. Соединенные Штаты, конечно, не воюют, но черта с два они нейтральны! Как, впрочем, и Советский Союз.

Два дня назад сигнал «RRR», означающий атаку надводным рейдером, передал греческий пароход «Марафон». Пафосное историческое название для обычного грузопассажирского трампа оказалось пророчеством. «Марафон» отказался прекратить радиопередачу по сигналу с боевого корабля, его радист успел сообщить состав сил противника: линейный корабль и тяжелый крейсер, и координаты — раз пять. Потом — тишина, за которой прячется гул, с которым топки линкоров и крейсеров заглатывают мазут. Больше, больше, больше!

Немцы поспешно уходят от места атаки, англичане — перехватывают пути отхода. Нервы натянуты струнами, корабельные носы чуть сами не разбиваются о волны. Среди этой суеты неторопливо шествует конвой из сорока девяти судов, пять шеренг — в самой широкой двенадцать килей, в самой узкой — семь. Скорость — шесть узлов. В трюмах — грузы для британских Гибралтара, Мальты, Александрии, для греческих Пирея и Салоник. То, что куплено за золото. То, что взято в долг. То, что получено в подарок. Довезти нужно всё.