Авось, прорвемся!
Шрифт:
Сентябрь – как раз яблочное время. А поскольку нет ничего слаще ворованных яблок, я решила заесть ими тоску-печаль. Даже не выходя на шоссе, а представив себе карту города с окрестностями, я проложила верный маршрут и вышла к началу той дорожки.
Премилое дело – залезаешь в яблоню, как в шатер, по низким веткам в два шага добираешься до края кроны и выглядываешь из нее… Но это уже было однажды. И вспоминать тот ночной яблокопад я не хотела. То есть, голове вспоминать вроде запретила, а ноги сами вывели на озерный берег.
И вывели очень вовремя – навстречу мне из воды шел голый человек.
Я присела за кустом на корточки, потому что разбираться ночью на пустом берегу с голым мужиком атлетического сложения – задача выше моих сил.
Он выбрался и, подобрав полотенце, стал растирать плечи и грудь, бормоча невнятицу. Вдруг запнулся, наклонился, подхватил с земли тетрадку, поднес к самому носу – и, чтоб я сдох, что-то такое в ней разобрал!
– Ай вонт эни джоб! – произнес он. – Ай эм э киллер! Ай кэн уэнг! Ай вонт эни джоб, ай эм э киллер, ай кэн уэнг… Ай эм фром Раша, ай вонт эни джоб…
Голый мужик зубрил английский язык, но уж больно специфически. Я поняла, что нужно уходить на четвереньках, постепенно наращивая скорость. Надо же – киллер! А вдруг он, закалив свой организм купанием в холодном озерце, вздумает попрактиковаться, чтобы не утратить навыков?
– Ай спик инглиш э бит, – задолбил он следующий кусок из тетрадки. – Май нэйм ис Кон-дрэ-тай… Тьфу!.. Ай спик инглиш э бит…
Кондратий?!?
Я выскочила и в два прыжка оказалась рядом.
– Кондраша! Милый! Воплотился!
– А я и не развоплощался вовсе, – удивленно отвечал он. – А ты – кто?
– Да своя я, своя! – тут до меня дошло, что заклинания наши доморощенные ни при чем, а Кондратий действительно один из немногих уцелевших. И память наконец-то извлекла из щелки между извилинами нужную картину – Авось и Кондратий вдвоем на пустой горе…
– Погоди, оденусь, – он поднял свою невообразимую зеленовато-серую хламиду с пуговицами, пряжками, застежками, молниями, торчащими из прорех шарфами и галстуками.
– Кондраша, милый! – совсем ошалев, повторяла я. Страшно хотелось пожаловаться на несправедливость этой ночи, на Авося, так некстати потерявшего сознание, на двух воплощенных дур!
Он взял меня за плечи.
– Сколько живу – ни разу никто милым не назвал!
В голосе было подозрительное счастливое изумление…
– Ты даже не представляешь, как я рада, что ты есть!
– А не боишься, что вот возьму да и хвачу? – спросил он. – Меня же все боятся!
– А с какой стати тебе меня хватать?
– А с какой я вообще это делаю? Надо – и хватаю! Точно – не боишься?
– Кондраша, вас там мало уцелело, что уже не до страха.
– Ну, коли так – пойдешь за меня замуж?
Передо мной стоял здоровенный, сильный, норовистый, уверенный в себе мужик, который к тому же намылился за границу, и при теперешнем раскладе может там зарабатывать хорошие деньги.
А почему бы и нет?!?
Глава девятая И на старуху бывает проруха
– Кондратий, это не английский язык, это черт знает что, а не язык, – пыталась я внушить своему будущему эмигранту. – Ты по-английски не киллер, ты – апоплектик строук!
– Кто?! Апо – что?!
– Апоплексический удар – вот ты кто. А не киллер с пистолетом.
Разговор этот, естественно, зародился, когда мы перебили сон страстными объятиями, а теперь лежали рядом и глядели в светлеющее окошко. Причем я чувствовала себя как в Версале: кругом мебель в стиле рококо, картина с голой Венерой, парчовые шторы и прочие приметы королевского быта. Версаль объяснялся просто: Кондратий нанялся караулить богатую дачу. Конечно, ему выделили каморку, но нас ради такого случая занесло в хозяйскую спальню.
– И имя тебе нужно бы нормальное, в Америке твоего имени просто нет. Ну, скажем, Коннор…
– Ты же знаешь, что я могу быть только Кондратием. Иначе меня вообще не будет!
– Им этого не объяснишь!
Большой хозяйский англо-русский словарь мы подтащили поближе к постели, и я в него полезла. Самое близкое к «Кондратию» слово оказалось «кондор».
– Да ты в своем уме, жена? – возмутился он. – Назовусь кондором – а по мне перья пойдут?!
Жена! И точно – есть женщины, которые могут выйти замуж только за апоплексический удар, на худой конец – за шаровую молнию.
– Можешь назваться вообще Кэнди. Конфетка то есть…
Он расхохотался.
– Вот был бы Фома – он бы подсказал…
Уже не в первый раз я слышала это имя.
– Можно подумать, Фома знает английский.
– Ты не знаешь Фому…
– Но Фома вряд ли собрался бы в незнакомую страну, никого там не имея…
– А Макар? – спросил Кондратий.
– Ты уверен, что он там?
– Если у него голова на плечах имеется – значит, там. Здесь-то и хватает мест, куда он телят не гонял, да где телята?!? А там – штат Северная Дакота, настоящие ковбои, там бы он прижился… Я его там сыщу, он мне устроиться поможет.
– Ну а если у них, у америкашек, свой какой-нибудь кондрашка имеется?
– Я с ним живо управлюсь.
Я посмотрела на него – то есть огладила взглядом с головы до ног и обратно. И поняла, что американскому кондрашке против нашего не устоять. Силища из него так и перла.
Ощутив голод, мы вылезли из постели и попробовали одеться.
– Неужели у тебя ничего поприличнее нет? – спросила я, удивляясь, как он не запутается в своей хламиде.
– Это – рабочая одежда. Я же когда хватать иду – к каждому в ином образе являюсь, – объяснил Кондратий. – К иному только при галстуке и приступишься. Тут у меня – все, что нужно! А теперь объясни толком – что у тебя такого стряслось, если ты ночью к озеру топиться побежала.