Чтение онлайн

– Велика корпорация! – торжественно начал Кондратий, чуть призадумался и завершил так: – Да сплошная проституция!

Ну а какой еще поэзии ждать от апоплексического удара?

Но он был прав – и окружающая нас действительность вполне для заклинания годится.

– Велик «кадиллак» – да в ворота никак! Велик «мерседес», да в гараж не пролез! Велика Федора… – я сделала паузу и заорала во всю глотку: —… да дура!!!

Раздался треск и дверца кладовки, где я хранила запрещенную литературу, слетела с петель. Перед нами предстала Федора в длинной рубахе, один рукав которой был оборван. Такие бицепсы мне до сих пор попадались только на обложках журналов по культуризму. Ростом же наше новое приобретение было с Кондратия. Он и принял в охапку споткнувшуюся о порог Федору.

– С прибытием, голубушка!

Великая дура посмотрела налево, направо – и узнала Авося. Но, в отличие от Нелегкой и Кривой, в восторг не пришла.

– Вот теперь и потолкуем, надежа-государь, – сказала она нехорошим голосом. – Хорошо, что встретились! Значит, коли велика – так уж и дура? А кто ж тебе, государь-надежа, виноват, что бабу уговорить не умеешь? А?.. Ты, чем пословицы выдумывать, на себя бы поглядел, умник!

Государь-надежа уставился в пол. А я – на Федору. И с восторгом!

– Кондраша! – не в силах справиться с разъехавшейся по лицу улыбкой, сказала я. – Федорушке, голубушке, ласточке, заиньке, приодеться бы! Мои вещи ей малы, придумай что-нибудь!

– Успеется, – сказал Кондратий. – Нам еще парочку орлов вызволить надо.

– Федорушка, солнышко! Ты в спальню ко мне ступай, там на шкафу чемоданы! Поищи индийскую юбку, она из марлевки, длинная, широкая, может, натянешь? – ласково предложила я. Не может же быть, чтобы юбка шириной в два с половиной метра и длиной – мне до пят, оказалась ей мала…

– Кто ко мне с добром, к тому и я с добром, – ответила Федора и удалилась в спальню.

С орлами тоже чуть ерунды не вышло. Заклинание следовало начать с воды – и я, окончательно рехнувшись, начала-таки с древнего студенческого рифмованного анекдота:

– Всяко тело, вперто в воду, выпирает на свободу!.. Ой!..

– С силой выпертой воды телом, впернутым туды! – бодро завершил Кондратий, и правильно сделал: когда вводишь себя в легкий транс, необходимый для успеха заклинания, можно и даже нужно нести любую ахинею, лишь бы не сбиваться.

– А булыжник, впертый в воду, не попрется на свободу, – принялась я исправлять положение. – Булыжник – в воду, кирпич – ко дну, один под корягу, другой – в глубину. Ерема в воду, Фома ко дну, оба упрямы – со дна не бывали! Оба упрямы – сюда приплывали!

Водопроводный кран в ванной принялся чихать и плеваться. И еще хорошо, что кран, а не сантехника в туалете…

Кондратий кинулся на выручку Фоме и Ереме. Из ванной они вышли втроем: Кондратий – сухой, а эти два орла, понятное дело, мокрые. Были они невысокие, крепенькие, и по рожам видно – с норовом. Их телосложение меня вполне устраивало – уж две-то пары штанов с тех времен, когда я нажила несколько лишних килограммов, у меня сохранилось. А свитер всякий натянуть можно, на то он и трикотажный.

– Челом, надежа-государь, – Ерема с Фомой поклонились разом. – Ну, как? Дело пытаешь или от дела лытаешь?

Гляди ты, подумала я, и эти не питают к Авосю избыточного уважения!

– Поди-ка ты Федоре помоги, – велел Кондратий. Я поняла, что здесь сейчас состоится мужской разговор, и радостно умелась. До сих пор мужские разговоры в этом помещении начинала и завершала я лично.

Федора отыскала индийскую юбку и стояла в ней перед зеркалом, нагибаясь, чтобы лучше себя разглядеть. Юбка была ей как раз по колено. Она улыбнулась мне, и я поняла, что с такой улыбкой вполне можно давать от ворот поворот хоть надеже-государю, хоть президенту швейцарского банка.

На тахте лежал старый, погрызенный молью плед, от которого давно пора было избавляться. Я достала ножницы и сделала из него модное этой осенью пончо. Федора нагнулась еще ниже, я помогла ей протолкнуть голову в дырку, она выпрямилась – и я поняла, что ни один хрен не устоит перед самоходной египетской пирамидой.

Кондратий заглянул без стука.

– Готовы? Пошли!

Через четверть часа мы вышли в таком порядке: первой шла я, чтобы при необходимости увести всю команду проходными дворами, за мной – Фома и Ерема (шли, пофыркивая и беспричинно посмеиваясь, словно настраиваясь на славную заварушку), затем – гордая Федора, далее плелся совсем угасший Авось, и замыкал шествие Кондратий с пистолетом.

Если описывать в подробностях, как мы искали Нелегкую с Кривой, как сцепились с патрулем, как пропала Федора и как мы добывали ее из витрины свадебного салона, как я догадалась наконец повторить заклинание, вызвавшее из многолетнего сна Нелегкую… Ну, бурная ночка выдалась, что и говорить!

И так ясно, что мы в конце концов стянули на себя весь воинский контингент оккупантов…

Доблестный наш путь (путь отступления, который наши мужчины назвали выходом из окружения, но мы-то понимали, что к чему) привел нас на окраину, к заброшенным заводским корпусам. И тут возникло два одинаково скверных варианта. Первый – спрятаться в корпусах, где не то что восемь персон – восемь дивизий не сразу найдешь. Второй – вообще уходить из города. Ну его, в самом деле!

Если этот город и это государство отупели до такой степени, что блины с хренами – все, что им требуется для комфорта, то не пора ли оставить их в покое? Такое предложение выдвинул Кондратий, не расстававшийся с тетрадкой и всякую свободную минуту посвящавший английскому языку.

– Но какой еще стране мы нужны?! – патетически спросил Авось.

– Ты бы раньше об этом задумался, надежа-государь! – налетели на него Фома с Еремой. Нелегкая гаркнула, Федора тоже веское слово сказала – и доблестное антиблинное воинство сцепилось самым пошлым образом.

Я вмешиваться не стала. В конце концов, мне даже Авось на самом деле не нужен. Я ведь его почти не поминала всуе, пока не проснулась на той горке. И Федора, и даже Кондратий – все они для меня были этакими спящими красавцами и красавицами. Ну, разбудила… Но если они действительно никому сегодня не нужны?

А завтра?..

Может, Авось все-таки прав и нужно возрождать забытое? По крайней мере, в этом благородном безумии больше достоинства, чем в пошлой эмиграции.

Ну, в общем, вмешалась.