Аврора
Шрифт:
Конечно, знакомые облегчили и как могли улучшили быт Цанаева. Однако жизнь от этого легче не стала — наступило время погасить банковский кредит, а денег даже на жизнь не хватает. А ситуация вокруг заложенной квартиры обостряется. Уже с описью имущества были банковские работники и аудиторы, уже приходил судебный пристав, уже оценивают их квартиру. И ужас Цанаева не только в том, что он потеряет жилье и получит гораздо меньшее где-то в Подмосковье, а в том, что он не сумел сохранить квартиру отца. А куда он денет библиотеку отца?
Пожалуй, последнее заставило Цанаева отрезветь, он заметался, поднял все свои связи, все свои возможности и единственное, что смог — сам получил еще один, правда, небольшой, кредит, которым сумел погасить задолженность по процентам основного кредита жены.
И как-то ночью, когда беда не миновала, а лишь отодвинулась на какое-то время, он сидел на кухне, тайком выпивал, курил и делал в очередной раз неутешительные финансовые расчеты, в дверях появилась помятая спросонья жена:
— Дочке пальто надо, сыну — куртку. Я в порванных сапогах хожу, а этот пьет. Хе-хе, копейки считаешь? Меня не послушался, от миллионов отказался. Видите ли, какая-то сучка Аврора эти деньги грешными назвала. А пить не грех? Что ж ты не молишься, как Аврора велела?
— Иди, спи, — процедил Цанаев.
— Не могу я спать, не могу… Почему ты не послушался меня, а пошел на поводу этой шлюхи?.. Ты о семье не подумал? На блюдечке ему миллионы принесли, а он не смог поступить, как другие мужчины. Потому что Аврора сказала!
— Замолчи! — ударил Цанаев кулаком по столу.
— Это ты мне, законной жене?! Матери твоих детей! Лучше бы ты кулаком эту ведьму Аврору ударил. Она на тебя порчу навела, тряпкой сделала, споила.
— Замолчи!
— Не замолчу! Ты побоялся, как другие мужчины, дело сделать, вот тебя и вышвырнули с работы и квартиры. Правильно сделали. Трус!
— Замолчи! — вновь ударил Цанаев по столу, не добившись результата, пару раз ударил жену и среди ночи ушел ночевать в общежитии. По пути, где-то в привокзальном ларьке, купил дешевую водку и такую же закуску к ней.
На следующий день с утра его тошнило: думал, отравился, а на работе случился удар. Цанаев пришел в себя в машине скорой. Сутки был в реанимации — откачали, перевели в общую палату и диагноз: прединфарктное состояние, гипертонический криз, сердечная недостаточность и еще масса чего. В итоге: нервное истощение — надо лечиться, отдыхать, бросить вредные привычки и кардинально поменять образ жизни.
В палате, где восемь больных, есть и особо тяжелые, даже бомж. Кардинально образ жизни поменять нелегко — по вечерам водку распивали. Так что Цанаев через трое суток выписался и его сильно удивило то, что никто его не навестил, никто о нем не вспомнил, даже жена.
Ему прописали лечение, массу лекарств, но гораздо дешевле стоила водка. Он вновь стал пить, не запоем, еще не считает себя алкашом, да почти каждый день после обеда он уже под хмельком, неухожен, частенько небрит, и, как результат, на теле выступила сыпь, постоянно чешется, болит. А он не может и даже не хочет образ жизни менять, и порою, как облегчение, он мечтает внезапно, главное, моментально, умереть… и никаких проблем, долгов, кредитов!
Почти что так и случилось — сердце не выдержало, инфаркт, но он не умер; вновь в реанимации, вновь в той же больнице, в той же палате, где вылечиться нелегко. И, наверное, все пошло бы по новому кругу до очередного, может быть, последнего удара, да разве дадут эти кредиторы спокойно умереть? Даже в больнице его нашли судебные приставы. И ладно, эти денежные дела, уже понятно, что он погряз в долгах и выхода нет: придется уступить заложенную квартиру. Благо, что хоть у семьи еще будет возможность купить жилье на окраине Москвы. А тут вновь прямо в палату доставили повестку в суд — супруга подала на развод… Это был удар, тяжелый удар, после которого Цанаев окончательно поверил в свою ничтожность. Он никто, никому не нужен… И помереть нелегко. Сколько на нем долгов?! Какое он оставит наследство детям? А кто сохранит библиотеку отца?
От этих мыслей ему все хуже и хуже… Жена подала на развод. А ведь она где-то права. Почему он не смог и не захотел жить, как другие? Чем он лучше или хуже?.. А все Аврора… Но он не мог и не хотел сваливать на нее вину. Хотя, как ему теперь казалось, если бы не слова Авроры — «это харам», то он, наверное, пошел бы на эту сделку и тогда — никаких проблем бы с деньгами. Наоборот, миллионер!.. А совесть? А совесть и сейчас неспокойна. Словом, как ныне модно говорить, лучше быть богатым и здоровым, чем, как он, нищим, больным и в долгах. И даже жена от него отвернулась, отвергла. Может, из-за Авроры? А при чем тут Аврора?
Впрочем, об Авроре он часто вспоминал. Сколько пил, столько и вспоминал. Утром с похмелья голова болит — вспоминает, ведь она просила не пить. Начинает похмеляться — снова ее слова вспоминает: «Вы бы лучше молились». А он злится и пьет. Эта Аврора всю жизнь молится: ну и что у нее хорошего? Тьфу ты, что за кощунство?! Что за мысли дурацкие, хмельные?
«Остопирла, остопирла, — шепчет он и думает: — Вот выпишусь из больницы, пить более не буду. Начну новую жизнь… Боже, а как ее заново начать, если столько долгов, и выхода нет?.. Надо, надо молиться. Вот выздоровею, выпишусь… А там долги».
И чтобы от этой реальности забыться, отрешиться, он снова хочет пить. А это — путь в могилу, и он уже мечтает об этом, лишь бы внезапно и побыстрее. И, наверное, поэтому лечащий врач ему говорит:
— Вы, Цанаев, сами не боретесь с болезнью. В такой ситуации мы вряд ли вам сможем помочь.
Этот утренний обход врачей Цанаев терпеть не может, все напряжены. А тут в палате появился молодой, симпатичный, хорошо одетый мужчина без бахил и халата. Он уверенно, даже как-то небрежно раскрыл дверь и почему-то Цанаев вспомнил Бидаева — «передо мной раскрыты все двери». Так и этот посетитель сходу, словно бывал уже здесь, подошел к Цанаеву:
— Доброе утро, Гал Аладович. Майор Федоров, — он даже не показал документ. — Могли бы мы пройти в коридор? У меня к вам несколько вопросов.
В провонявшем лекарствами обшарпанном холле отделения майор первым делом выключил старенький, допотопный телевизор, который более шумел, чем показывал; не скрывая брезгливости, первым сел на краешек дивана с потрескавшимся дерматином.
— Гал Аладович, простите, пожалуйста, за беспокойство — служба, — майор, видимо, для порядку, раскрыл папку. — Вы ведь знаете Таусову Урину, она же Аврора. Когда в последний раз вы ее видели или созванивались?