Бакунин в Дрездене
Шрифт:
Бенедикт с'ежился, ушел в свой сюртук, как в раковину.)
Б е н е д и к т. Я... если вы (отступает на шаг), если вы...
Г р у н е р т. Ох, Господи!
Б а к у н и н (точно погаснув, опускается на стул). Уберите от меня этого молодого человека.
(Шум возобновляется. Всюду горячо жестикулируют, особенно за столом студентов.)
П р о ф е с с о р (кидает опасливо-злобные взгляды на Бакунина). Молодые коллеги! Пятно, брошенное этим... м-м... развязным чужеземцем, ложится позором не только на вас, но и на все немецкое студенчество. Ваш долг, ваша обязанность, ваша честь...
К л о ц. Доктор, вы подливаете масла в огонь...
Б е н е д и к т (выкрикивает). Мы еще посчитаемся!
П е р в ы й с т у д е н т. Я его обозвал подлецом!
В т о р о й с т у д е н т. Он проглотит "подлеца" в виде соуса с котлетами!
П е р в ы й с т у д е н т. Трус!
(Студенты свистят и шаркают ногами.
Вагнер не знает, куда смотреть.
Рекель неподвижен и бледен.
Бакунин мечтательно-спокоен, точно кругом никого нет.
Лотта приносит большой поднос, заставленный кушаньями и тарелками.
Бакунин принимается за еду. Ест он громко, сосредоточенно и некрасиво: уничтожает пищу.
Вагнер смотрит на Бакунина с брезгливым ужасом.
К Рекелю вернулась зачарованная улыбка.)
Д а н и н и. Господа студенты больше шумят, чем действуют...
Г е н а р т. Покорнейше благодарю иметь дело с этаким слоном.
П е р в ы й а к т е р. У него спина точно суфлерская будка.
Д а н и н и. А кем он может быть?
Г е н а р т. Похож на газетчика: обтрепан и космат. Впрочем, ясно поляк...
Б а к у н и н (кивает Вагнеру и Рекелю и опрокидывает стакан с водкой в рот). Скверная у вас водка... Бр-р!
Л о т т а (восторженно). Вот это - мужчина!
Г р у н е р т. Не хотел бы я такого к себе в нахлебники...
В а г н е р. Боже мой, какая унизительная сцена! Лучшая, передовая молодежь, держит себя менее достойно, чем городская чернь. Чего же ждать от народа простого, которого не коснулось благородное влияние наук и искусств? (Отвлеченный чавканьем Бакунина, смотрит на него с непреодолимой брезгливостью.)
(Студенты, перешептываясь, о чем-то совещаются.
В пивной тихо.
Ближние посетители с любопытством наблюдают, как ест Бакунин.)
П р о ф е с с о р (пожимаясь, точно от холода). Вот животное!
Б а к у н и н (бросает взгляд на Вагнера и разражается внезапным хохотом. Сквозь смех вырываются обрывки слов: он хочет начать говорить, но смех душит его). Август... не могу! (Вытаскивает из кармана платок, утирает им глаза, потом лицо и продолжает хохотать.)
Р е к е л ь (смеется). Что ты, над чем, Михаил, над чем?
Б а к у н и н. Понимаешь, вспомнил, Август, вспомнил, как я... у Вагнера колбасу с'ел! Ни крошечки не оставил! Жена его нарезала этак тоненько, аккуратненько, как принято в деликатном доме к столу, а я всю ее сразу. А чем я виноват: колбаса была совсем необыкновенная, удивительная колбаса. А жена его, премилое, добрейшее создание, - так та пришла прямо в панику. Потерял навсегда репутацию человека, который умеет вести себя в обществе. Но жена у него - нежнейшее существо. Как ее здоровье, Рихард?
В а г н е р. Ты, право, Михаил, напрасно. Минна тогда, действительно, была в замешательстве, но вовсе не потому, что ты так... странно ел... У нас кроме колбасы ничего не было, и мы просто боялись, что ты не наешься до-сыта.
Б а к у н и н. Смотри, Рекель, какие у него глаза: он мне этой колбасы никогда не простит! (Смеются.)
В а г н е р. Иногда ты мне кажешься страшным. Ты шутишь, где нужно быть мрачным, и, обладая добрым сердцем, любишь и сострадаешь мимоходом, по-пути.
Б а к у н и н. Одно напоминание о колбасе ввергает тебя в пучину сладчайшего пессимизма. (Смеются.)
В а г н е р. Неужели и ты не хочешь понять меня, ты, с твоим даром понимать все?
Б а к у н и н. Не знаю, чего тебе не хватает...
В а г н е р. Михаил!
Б а к у н и н. Тебе хорошо. У тебя, вон, королевская униформа есть...
Р е к е л ь. За что ты его, Михаил?
В а г н е р (закрывая лицо руками). Жестоко это, жестоко, потому что от тебя...
Б а к у н и н (хмурым тоном, сквозь который звучит нежность). Что с тобой, музыкант?
Р е к е л ь. Ну, вот, ну, вот, так - хорошо!
(В пивной напряженная, что-то предвещающая, тишина. Общее любопытство направлено на Бакунина и его друзей.)
В а г н е р. Я завидую тебе. Ты поглощен всепожирающей идеей, ты видишь эту идею в народах, в людях и не замечаешь при этом самих людей. Тебе некогда остановиться на мне, тебе не до меня, как и не до кого. Скажи, есть ли для тебя люди?
Б а к у н и н. Для человека на первом плане должно быть человечество. Кто не отдается его делу без оглядки, тот не человек, а филистер. Человек должен не замечать себя.
В а г н е р. Но не у всякого найдутся силы пожертвовать своею личностью. Личность, готовая обогатить человечество, подняв его до себя, разве она не должна быть поставлена выше безглазой, безголовой, бездушной толпы?
Б а к у н и н. Человечеству нужно служенье, а не жертвы.
Р е к е л ь. Как это верно, как верно!
В а г н е р. Да, да. Но как же ты не хочешь понять меня? Я - художник, поэт, музыкант. Отдавая свое искусство жизни, служу ли я ей?
Р е к е л ь. Конечно, Рихард, конечно! Ты исполняешь свой долг перед человечеством.