Чтение онлайн

— Ну да. Решетов Константин Кириллович… Кришна… Решка… Орлович…

Или — как его теперь… — Старик тяжело вздохнул. — Я себе по-стариковски так смекаю: проиграл он, раз ты здесь. Крупно проиграл.

Вместо ответа пожимаю плечами… Дескать, вы — генерала вам — виднее…

— И вроде даже жалко его… Был бы жадюга сызмальства или просто бестолочь… А то ведь — умница. Боже мой, какой умница… Верно говорят: или люди время изменяют, или время меняет их… Кого — приспосабливает, а кого — и корежит… Да так, что от былого человека одна оболочка остается… А внутрь — и глянуть страшно, от темноты да пустоты той… И вместо ума остается хитрость… Извращенная, звериная, жадная, а все ж не ум… И — пропадает человечек… Совсем пропадает…

Разливаю чай в стаканы в старинных подстаканниках:

— Вам покрепче?

— Как себе.

— Я густой пью.

— Ну, значит, густой. А вареньица нету?

— Только песок.

— Тоже хорошо. Грешен, люблю сладкое. Да это общее у стариков: кровь по жилушкам уже совсем не так скоро бежит, вот сахарком и греешься…

Геракл отхлебнул осторожно:

— Хорош. — Сделал еще глоток. — А я, молодой человек, Сергей Петрович, по делу. И разговор у нас долгий завьется. Серьезный разговор. — Посмотрел выразительно на вытяжную трубу…

— Проверено. У меня тут такой спец — просто кудесник. Не сомневайтесь.

— Раз говоришь — значит, знаешь. Ну, слушай… Герасимов рассказывал два часа. Сам по себе рассказ был настолько интересен, полон такими деталями и подробностями, что не поверить ему было просто невозможно.

— За все — самая большая благодарность Ефиму Яковлевичу Хейфицу, Царствие ему Небесное… Хотя он и некрещеный был, да и неверующий, я так себе думаю, — Господь, он чистые души сам отличает да к себе берет… — закончил старик рассказ. — А голова у него соображала так, что завидуй не завидуй, а гений…

Ну а ты… Изучил я твои дела… Пока на азарте да на сметке выезжаешь, а знаний да опыта тебе — еще набираться… Хотя… Ты знаешь, как Решетов тебя назвал? Поэтом! Он, конечно, сволочь, но голова у него варит… А ты, Сергей Петрович, уже и не такой молодой… Как у Александра Сергеевича? «Года к суровой прозе клонят…» Решил, как, что, с кем?

— А что тут решать… Я сын своего отца. А он своего. Когда-то давно, видно, самый старший Дорохов решил за нас всех: Честь и Отечество. Старинный девиз семьи.

— Ну и слава Богу. Тогда давай говорить о деле. Ты вряд ли даже представить можешь, какая за мною да за тобой сила соберется… А вот решать будешь ты. Сам.

…Откланялся Владимир Семенович под утро. В прихожей вдруг замешкался, поднял глаза:

— Вот что я тебе еще скажу, Сережа… Скоро и Россия, и мир переменятся.

Очень скоро. Гораздо скорее, чем мы можем себе представить… Уж ты поверь старику на слово…

…Мои невольные гости все-таки уснули, примостившись кто где. А я сижу на кухне, курю. Еще один звонок раздался уже под утро.

Это была Галя Вострякова. Заглянула в гостиную, перевела дух и тихо прошла на кухню.

— Дорохов, у тебя водка есть?

— Должна. — Я заглянул в старинный резной буфет, вытащил графин, закрытый фигурной литой пробкой.

— Налей. Выбираю рюмку.

— Нет. В стакан.

Стакан Галина Петровна опростала по-мужицки, единым махом, выдохнула:

— Только моему благоверному не сказывай. Не любит он этого. Как он, умница?

— Выше всяких похвал.

— Дорохов… Нет больше Замка. И — ничего там нет. Сейчас уже головни догорают.

Неожиданно опустила лицо в ладони и разрыдалась враз, подвывая в голос, причитая что-то по-бабьи… Плечи тряслись, я обхватил их, женщина уткнулась мне в плечо и припустила пуще…

Выплакалась, подняла лицо:

— Вам, мужикам, не понять… Налей еще, кавалер хренов…

Выпила, спросила просто:

— Что же теперь будет, а?

Я вспомнил разговор с Герасимовым:

— Да ничего страшного. Жить будем.

— Жить?

— Жить. Долго. Счастливо.

…Низкорослые кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков.

Повозки, телеги с пленницами и добычей — все это осталось где-то сзади…

Впереди шла Орда — тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, алчущие крови, золота, власти… Они текли по равнине — грязные, грозные, раскосые… В желтых тигриных глазах Предводителя таилась спокойная ярость зверя, пришедшего в этот мир отнимать, подчинять, властвовать… Он знал:

Орда существует и будет существовать всегда, она не прекратит свой кровавый путь, пока воины не достигнут предела жестокости, славы, власти…

Пока он. Предводитель, будет видеть в их глазах отблеск того губительного, яростного огня, который пылает в нем… Но он знает: предела жестокости, славы и власти — нет, а значит, Орда будет нестись по вечной земле вечно, год за годом, столетие за столетием, и мир будет принадлежать Орде, и мир будет корчиться у ее ног в бесконечной кровавой агонии, год за годом, век за веком, всегда… И мириады звезд, холодных, равнодушных, из века в век будут взирать с высоты своего неуязвимого величия на беды, страдания, страсти жалких двуногих тварей, именующих себя людьми…

…Низкорослые кони несутся наметом, на их пути темной вековой стеной стоит бор. Всадники проскакивают редколесье, поток их бесчислен, они текут неудержимой лавой… И — пропадают. Растворяются в этом сумрачном лесу, будто не было… Ни вчера, ни век назад, никогда…

…Желтые солнышки одуванчиков тянутся вверх, в бесконечно-высокую лазурь неба, и теплый небесный свет льется на луга и леса ласково и мягко, укрывая все сущее на этой земле невесомым прозрачным куполом…

…Я бреду по тропке, и вижу впереди серебристые воды лесного озерка, и слышу шорох осоки… Лес приветствует солнышко, и капли падают с высоких золотистых сосен, переливаясь живой влагой… А в воде, светлой воде озера отражаются башни и стены, кресты храмов и маковки церквей… И я слышу слово, похожее и на посвист пущенной из чащобы смертоносной стрелы, и на имя желтоглазого лесного зверя, и на шепот осоки на ранней заре над сплетенными телами влюбленных… Русь…