Чтение онлайн

– Ты все сделал правильно, - улыбаюсь, отстраняясь. – Одевайся и пошли накрывать на стол. Сам сказал, что Дашка скоро проснется.

Он смотрит удивленно и потерянно первые мгновения, потом моргает медленно и осторожно кивает.

Не только у меня тут проблемы с ответственностью и восприятием окружающего, да?

Дашка спускается, когда мы только начинаем накрывать на стол, замирает в проеме, смотрит на меня своими огромными глазами. Они с Аароном даже похожи: одинаково острые лица, разрез глаз и тонкие губы. Девчонка бледная, очень худая и, кажется, перепуганная.

– Привет, - тихо тянет, делая неуверенный шаг внутрь.

И Зарецкий, снимающий с плиты кастрюлю, застывает, напрягается, возвращает пасту на место.

– Дашка, - он поворачивается к девчонке, улыбается, но улыбка естественной не выглядит. – Привет, мелкая. Как ты?

– Чуть лучше, чем хреново, - юная ведьма улыбается так же натянуто, как и Аарон, нервно натягивает рукава кофты до самых кончиков пальцев, все так же осторожно садится за стол. Она похожа на зверька. Взгляд загнанный, растерянный.

– Болит что-то? – хмурится Аарон.

Девчонка отрицательно качает головой, и темные пряди рассыпаются по плечам обсидиановым веером.

– Просто слабая.

Зарецкий сверлит ее взглядом какое-то время, мелкая не отводит от него своих глаз. И в этих взглядах сейчас больше, чем в любых словах. А еще мне кажется, что я тут сейчас лишняя, поэтому стараюсь слиться со стеной и улизнуть из кухни.

И у меня получается. К моему же облегчению. С детьми я, пожалуй, чувствую себя еще неувереннее, чем с животными. А с учетом того, что случилось этой ночью…

Не знаю, много ли помнит Дашка, видела ли меня и какие выводы сделала. Что-то подсказывает, что все ответы будут не в мою пользу.

Я помню, как гнала ее, помню, как пыталась наброситься. Там, на грани, между тем миром и этим, пес сильнее. Там – он главный, иначе не выжить.

Я поднимаюсь наверх за мобильником, чтобы еще раз проверить список, за мной следом, с трудом взбираясь на высокие ступеньки, карабкается Вискарь.

«Мя», - говорит кот, словно упрекая, когда я опускаюсь на кровать и смотрю на ворох пропущенных от Доронина и Ковалевского. За последние несколько часов их стало больше. Больше стало и сообщений. Но отвечать на них я не хочу. Судя по тому, что я видела, судя по тому, что ощущаю, Сэм предупредил обоих о том, что со мной и где я.

– Не хочу, - мотаю головой. – Не сегодня.

«Мя», - подползает чудовище ближе ко мне. Глаза мерцают зеленым.

Я проверяю список, убеждаюсь, что новых душ нет, все еще вижу в нем имена Карины и Марии, сжимаю руки в кулаки.

«Мя-мя», - снова хрипит монстр у ног и нагло запрыгивает на кровать, бьет меня лапой по руке, бодает башкой.

– Что?

«Мя-я-я», - настаивает на чем-то непонятном наглая летучая мышь.

– Ты совесть моя, что ли? – выгибаю я бровь и все-таки нажимаю на вызов напротив пропущенного от Доронина. Гудки звучат в трубке слишком долго, чтобы я могла к этому спокойно относиться, сбросить вызов хочется до зуда. В голове начинают крутиться мысли, все какие-то поганые. Возвращается мерзкое тянущее чувство, зудит мошкой на подкорке. 

– Громова! – вместо Доронина на другом конце провода Ковалевский. – Где ты, мать твою?

Он рычит, злится, кажется слишком раздраженным, и вопрос этот напрягает. Надо было все-таки задвинуть на свои благостные намерения и положить трубку. Но…

– Я звоню, чтобы рассказать о том, что случилось, Миш. Где Глеб?

Вискарь играет с моими пальцами. В голову лезет совершенно неуместная мысль о том, что с котами играть руками нельзя, но я не спешу останавливать кота.

– То есть на мой вопрос ты отвечать не собираешься? – сдерживаться у Ковалевского совершенно не получается. На самом деле, не получалось никогда, светлый, как ребенок: все всегда на лице и в голосе.

– Со мной все хорошо, Миш. Позови Глеба, пожалуйста, и, наверное, сам тоже останься, я не хочу повторять.

– Где ты? – продолжает настаивать Доронин.

– Со мной все хорошо, - повторяю терпеливо, почти по слогам, - я у знакомого. Позови к телефону Доронина.

– Ты у него, да? – звучит непонятным обвинением, звучит так, как будто Ковалевский имеет право на такой тон и подобные вопросы, на раздражение и злость, на обвинения.

А я не хочу в это играть, и отвечать не хочу, объяснять или оправдываться. У меня сегодня был действительно дерьмовый день. Я устала, в висках начинает пульсировать, разговор выходит каким-то однобоким.

– Ковалевский, - я поднимаюсь на ноги, подхожу к окну, потому что в спальне Зарецкого нечего особенно разглядывать, кроме репродукций Чанга…

Хотя черт его знает, может это и не репродукции.

…а мне нужно что-то разглядывать, чтобы не сорваться на светлого и не сбросить звонок. Сама звоню, сама бешусь – гениально, Эли.

– Давай еще раз, я позвонила, чтобы рассказать о том, что случилось в Ховринке, если ты не готов слушать, я повешу трубку.

– Эли… - он с шумом втягивает в себя воздух, молчит.

А за окном осенний мокрый лес: умытые сосны и елки и хмурое, тяжелое небо, капли стекают по окну, барабанят по подоконнику, срываясь с козырька, свет из окна дрожит в луже на лужайке. Я смотрю на все это и странно, но постепенно успокаиваюсь.

– Подожди, - все-таки выдавливает из себя Ковалевский. Я слышу глухой стук и потом тишину. Видимо, светлый все-таки пошел за Дорониным. Вопрос в том, почему вообще на мой звонок смотрителю ответил Ковалевский.

– Излагай, - в своей излюбленной манере тянет Доронин. – И да, я рад, что с тобой все хорошо, что ты смогла выбраться.

– Меня вытащил Зарецкий, - качаю головой, кажется, что все-таки слышу скрип зубов Ковалевского. Давлю вздох. Я ничего не могу с этим сделать, могу не реагировать и дать ему достаточно времени, чтобы остыть, могу надеяться на то, что его отвлечет Бэмби. Пока, правда, у нее не особенно получается, но прошло всего несколько дней. – Если бы не он, ты бы закапывал очередного собирателя. А теперь о том, что случилось в Ховринке…

– Мы нашли тело Игоря, - обрывает меня светлый, заставляя закатить глаза. Голос и интонации не изменились ни на миг.