Чтение онлайн

Мой свет теперь снова со мной. Свет, вкус, запах и я снова готов убивать за них. Кого-то жизнь ничему не учит, да, Отец?

Я захожу в комнату к Данеш и Мизуки, бужу, говорю, что жду их внизу, и спускаюсь в гостиную. Мне надо знать, что делал ковен с Алиной в деталях. Возможно, это поможет.

Взгляд натыкается на бомжа на подоконнике. Он смотрит своими огромными глазищами, дергает ушами, перебирает лапами.

«Мя-я-я-я», - тянет черномазое чудовище.

Вот она, другая сторона Лис, в этом коте, в потрепанном комке шерсти, успевшем немного отъесться и совершенно точно освоившемся в новой сытой жизни. Чудовище все еще страшно, как смертный грех, все еще кажется вываленным в грязи, все еще мелкое и стремное. Но уже без соплей и настороженного, полного недоверия взгляда.

– Жрать не дам. Дашка тебя покормит, - качаю головой и провожу между ушами монстра.

У той Лис тоже был кот, тоже дворовый, настоящий бандит. Он ловил крыс и мышей, гулял гордо и деловито по маленькому двору и чувствовал себя настоящим хозяином жизни.

Теперь я помню.

И кривлюсь, потому что в этих воспоминаниях на удивление боли столько же, сколько всего остального, и они на удивление не утратили своей силы и власти надо мной.

Бомж мурчит, подставляя вытянутую треугольную башку под пальцы, выгибая спину.

– Ты тоже перерождение, Вискарь?

«Мя», - говорит кот очень лаконично, жмурится и щурится от моих прикосновений. И я смеюсь, хочется хохотать в голос, на самом деле, но приходится сдерживаться, чтобы не перебудить весь дом. День обещает быть… интересным.

– О чем ты хотел поговорить? – раздается сухой голос Данеш за спиной.

Я провожу еще несколько раз по башке кота – у него на удивление жесткая шерсть – и поворачиваюсь к ведьме, все еще улыбаясь. Она в кресле, за ее спиной Мизуки, со своей черной гадюкой или что оно там такое, обе зябко передергивают плечами, почти синхронно. Удивительное единодушие.

– Расскажи, что именно вы делали с Алиной. Мне нужны детали, все подробности ритуала и слова заговора, если он был.

– Зачем тебе? – щурится казашка, тут же насторожившись и подобравшись. Сейчас в ней больше от торговки на рынке, чем от верховной.

– Данеш, - качаю головой, и восточная недовольно поджимает губы.

– Ты не меняешься, падший, не становишься умнее.

– Эталон неизменен, ведьма, - пожимаю плечами. – Говори.

– Мизуки, - поворачивает голову казашка вбок, - расскажи ему, - и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Когда-то давно Данеш поражала силой и яростью, теперь поражает холодностью и рассудительностью – очевидно, годы берут свое.

Японка кивает, касается рассеянно черной чешуи твари на плече и начинает говорить, стараясь не смотреть на меня. Мизуки меня боится, боится моего дома, «Безнадеги», Элисте. Что заставляет меня на миг задуматься о том, стоит ли оставлять ее так близко к Лебедевой.

– Я ставила печати омодзи, - возвращает меня в реальность голос Мизуки, - они пили ад Алины, и на какое-то время этого хватало, чтобы она казалась пустой.

– Что ставила? – вздыхаю. – По-русски, пожалуйста, Мизуки. Не нервируй.

– Девять печатей смерти, Зарецкий, - бросает мне с вызовом восточная. И смотрит победно и самодовольно. А в моей голове окончательно встают на место все детали цветной мозаики. Ковен Данеш призвал к Алине смерть.

Класс.

Где бы достать цистерну святой воды?

– Что-то еще?

– Нет, - снова пробегает тонкими пальцами ведьма по телу своей твари, - кроме того, что Игорь слишком часто водил свою дочь к нам. Девчонка была очень сильной.

Еще бы, мать ее, ей не быть сильной, с такими-то данными и задатками.

– Заговори мне печати, Мизуки.

– Сейчас? – растеряно хлопает она глазами и отступает на шаг.

– Данеш, - улыбаюсь я казашке, - как с такими блестящими данными, она оказалась в твоей свите? Тебе нужна была почка, костный мозг, ее бессмертная душа? – нет, мне правда интересно. Что такого сделала японка, чтобы иметь доступ к царскому телу? Она труслива, достаточно тупа и в определенной степени безвольна. Хотя, возможно, для шавки – эти качества скорее плюс, чем минус.

– Она все сделает, - цедит сквозь зубы верховная.

– Не затягивайте, - киваю, отталкиваясь от подоконника, иду на кухню. Надо бы что-нибудь в себя закинуть. С тяжелым и глухим «бам» следом за мной стекает со своего места Вискарь.

– Смотри, как ты отожрался, бомж, - качаю головой. – С таким шумом от тебя все крысы разбегутся.

«Мя-а» - хрипит в ответ приблудыш и цепляется когтистой лапой за мои штаны, когда я открываю дверцу холодильника. В желтых глазах – почти ультиматум.

– Пожрешь, когда Дашка встанет, - отпихиваю я монстра ногой, и он скользит на заднице от холодильника к ножке стула, с абсолютно царским и недовольным видом. Чертов Макиавелли в кошачьей шкуре.

– Надо было назвать тебя Бонапартом, - комментирую, выгружая на стол еду. – У того тоже самомнение было, размером с Сибирь.

Пока я пытаюсь вспомнить, как готовить омлет, накрываю на стол и глотаю нехитрый завтрак, проверяю тело Алины в «Безнадеге» и саму «Безнадегу», потому что тянет и покалывает чужой мутью самые кончики пальцев на левой руке.

М-м-м. Отлично!

Ховринка бьется в истерике, судя по всему. Это хорошо, чем больше злится и чем дольше пробует выковырять труп, тем слабее становится.

Я вспоминаю алтарь, тело девчонки в его центре. Игорь и собирательницы постарались, чтобы ее запереть. Уверен, сигилы и руны сделаны были отнюдь не краской. Работали как цепи, по крайней мере, какое-то время. Какое-то время действительно держали гончую на цепи. Вот только, как и цепи в сыром подвале, они проржавели со временем без подпитки и «смазки» и превратились в труху. Наверняка, пес был в ярости, когда освободился.

Сколько она просидела в клетке, кормясь крохами того, что оставалось после ведьм, сатанистов и просто любителей пощекотать нервы? Год, два? Пять лет? Сколько сил приложила сама Амбрелла, чтобы суметь разорвать оковы? Поэтому в Ховринке было столько смертей, поэтому она притягивала самоубийц, бомжей, всевозможных отбросов – ей нужна была пища для твари, что сидела в чреве. Прям курица-наседка.