Чтение онлайн

Любопытно, подействуют ли на тварь оковы омодзи, которые сейчас готовит японка? Или она старается напрасно?

«Безнадега» опять цепляет иголочками недовольства, отвлекая от мыслей: видимо, Алина слишком уж разошлась, а Ховринка слишком уж настойчива. Вообще, поразительная сила у этого места: дотянуться до трупа через пол-Москвы, найти, с таким упорством продолжать биться о стены другого эгрегора. Я готов почти восхититься. И восхитился бы, если бы не знал, что оно такое на самом деле.

Лис права: просто невероятное, невозможное стечение обстоятельств, как теорема о бесконечных обезьянах.

Я заканчиваю завтракать, когда на кухне появляется японка – снова лишь губы кровавым пятном на бледном лице и синюшная кожа – и кладет передо мной девять узких полосок бумаги, испещренных иероглифами, с таким видом, будто отрывает от себя нательный крест.

Печати.

Твари на ее плечах нет.

– Надеюсь, твоя гадюка внутри тебя, а не ползает где-нибудь по дому.

– Надейся, - шипит ведьма в ответ, тут же меняя скорбно-утомленное выражение лица на подчеркнутое раздражение.

Господи, избавь меня от истеричных, тупых баб.

– Мизуки, не забывайся. Я раздавлю тебя, даже не моргнув, а твоего питомца засуну в банку с формальдегидом, - напоминаю холодно.
– Благодарю за печати.

– Обойдусь без твоей благодарности, Зарецкий, - выплевывает взбешенная японка и вылетает из кухни, шелестя одеждой и сверкая черными глазами. Данеш ее от тела что ли отлучила?

– Вискарь – за старшего мужика в доме, - киваю я коту, вслушиваясь в быстрые шаги ведьмы на лестнице. Убираю тарелки в мойку и подхватываю со стола печати.

Попробуем наведаться в гости к Кукле. Вряд ли она, конечно, сидит на заднице и ждет, когда за ней придут, но попытаться стоит. А там уже по обстоятельствам.

Я засовываю мобильник в карман, набрасываю куртку и мерцаю. День обещает быть насыщенным и полным удивительных открытий.

И все-таки вопрос с цистерной святой воды остается актуальным.

В квартире Куклы тихо, темно и… пахнет кровью. А еще… Ковалевским – этот светлый, приторный, мальчишеский запах не спутать ни с чем.

«Вьюноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета…»

Ладно, на самом деле только один – выживи. Элисте, скорее всего, расстроится если ты испустишь дух, засунув свой нос туда, куда не просили. Возможно, пора все-таки освоить нехитрое искусство воскрешения. У Илии же вышло с тем пацаном…

Так ладно, тупой юмор, знаю. Но это сильнее меня, это способ стравить злость, хотя бы немного.

Я передергиваю плечами, не считаю нужным особой таится, включаю в коридоре свет и тащусь на запах.

– Ковалевский! – зову, в тишине квартиры.

Ни звука в ответ. А запах крови с каждым моим шагом все сильнее и ведет он в одну из комнат. На самом деле кровь – свежая, и это хороший знак.

Дверь открывается с легким щелчком. В спальне бардак: осколки зеркала шкафа на полу, блестят, как блестит чешуя рыбы, выброшенной на берег после шторма, драные занавески, сломанный стул, раскуроченный комод, вся мелочь с него – на полу, кучей осколков, пыли и трухи. На кровати в ворохе изодранных простыней и подушек, скрюченный светлый. Глаза закрыты, кровь лужей под ним, пропитала матрас, стекает на пол – густая, темная, со стойким запахом меди. Много крови.

Я всматриваюсь в лицо силовика. Дышит.

Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.

– Ковалевский! – пинаю я молодого придурка по ноге. Куда он, мать его, полез? Я, конечно, хвалю за рвение, удивлен, что он вообще смог сложить два и два – видимо, Гад все-таки хоть чему-то его научил – но раздражение сильнее всего остального.

Ноль внимания, фунт презрения.

– Светлый, - снова пинаю, уже сильнее, - давай, приходи в себя спящая красавица, - я склоняюсь к светлому, переворачиваю его на спину, стараясь не вляпаться в кровь. Нафиг мне нужен шлейф из запаха, с учетом того, за кем я охочусь. Осматриваю рану.

У силовика разодран бок. Рана серьезная, но не смертельная.

И я отступаю на шаг, лезу к нему в башку, чтобы отвесить пинка и привести в чувства.

И едва успеваю отскочить, потому что малохольный вдруг с рычанием подрывается в раскуроченной постели и швыряет в меня… чем-то светлым. Смотрит бешено, невидяще, силится встать на ноги, но его ведет и он бухается назад на кровать. А потом все-таки приходит в себя, на сколько это вообще возможно, опускает руку, занесенную для нового удара, во взгляде появляется осмысленность, а затем и узнавание.

– С добрым утречком, принцесса-на-горошине, - кривлюсь, делая шаг к кровати. – Рассказывай, болезный.

– Зарецкий! – рычит светлый и морщится. Боль пробила себе путь через туман шока.

– Потом меня поприветствуешь как надо, а сейчас я слушаю, - я отворачиваюсь от силовика, хрустя осколками, открываю шкаф. Надо бы его все-таки перебинтовать, и отправить к тому, кто сможет поставить мальчишку на ноги. А то как-то… обидно получится.

Пока я роюсь в шкафу в поисках того, что можно пустить на бинты, Ковалевский шипит и сопит. Продолжает хранить скорбное молчание аки свежеиспеченная вдова перед могилой почившего супруга.

– Слушай, светлый, давай ты перестанешь для разнообразия строить из себя целку в борделе и откроешь наконец-то рот. Я ведь могу и не просить, - поворачиваюсь я снова к силовику, разрывая халат. Треск ткани перекрывает раздраженный ответ мальчишки.

– Это Варвара, в ней эгрегор, - цедит пацан.

– Спасибо, а теперь расскажи мне то, чего я не знаю, - приходится протянуть светлому руку, чтобы помочь встать. Очевидно, что сам он не в состоянии справится с задачей.

Через полчаса препирательств, рычания и мата мы с Ковалевским на кухне. Выглядит пацан, как звезда календаря для взрослых: кожанка на голое тело, низко сидящие джинсы, пьяный взгляд. Тряпка, использованная мной вместо бинтов, смотрится угробищным дизайнерским кушаком.