Чтение онлайн

– Ты – странная, Элисте Громова.

– Пф, сказал падший серафим, непонятно как прижившийся среди обычных иных. Зарецкий, ты ведь понимаешь, что ты по сути – хрень неведомая? – я поднимаю голову, заглядывая в темные сейчас глаза.

Аарон смотрит несколько секунд, а потом начинает ржать, вжимая меня в себя еще сильнее, возвращая мою голову назад. Просто хохочет.

Кажется, отпустило не меня одну.

Он хорошо смеется, бархатно и низко, и дождь стекает и по нему. По его волосам, лицу, плечам и крыльям. Капли на черном бархате смотрятся как деготь. Блестят и мерцают. Перья касаются моего подбородка, когда я немного отстраняюсь. Они жесткие и гладкие. Приятно жесткие. У Самаэля нет крыльев, а больше ни с кем из падших я не пересекалась никогда.

И не могу сказать, что меня это особенно расстраивает. Сложно сильно расстраиваться, если встреча с высшим несет, как правило, геморрой размером с пятку слона.

Но сейчас мне очень хочется коснуться крыльев Зарецкого. И я высвобождаю руку, дотрагиваюсь кончиками пальцев до верхних перьев, чуть надавливаю, чувствую кости.

Перья гибкие.

Аарон прекращает хохотать, смотрит как-то слишком сосредоточено.

– Огонь, - выдаю в итоге. Хозяин «Безнадеги» хмыкает. – Тяжелые.

– Легче, чем несколько сотен лет назад, когда я только пал, - говорит он тихо.

– Несколько сотен? – вздергиваю бровь, продолжая вести пальцами против роста лучей. – Тебя потрепало, да?

– Любопытство сгубило кошку, Эли, - я не вижу, но думаю, что он качает головой: едва заметно двигаются мышцы под ладонью другой руки.

– Я не кошка, я собака, - улыбаюсь. – Мне не грозит. Почему ты пал?

Зарецкий наклоняется, подхватывает меня за талию, заставляя обвить его ногами и снова мерцает, его дыхание – на моем виске. Взгляд снова сосредоточенный и серьезный, нет там золотых искорок, только пепел.

Надо было заткнуться, Громова. Все ведь вроде бы хорошо было…

Дебилище.

А теперь поздно, и, кажется, ночь нам предстоит бессонная, полная черно-белых воспоминаний и разговоров за чертовым кофе с коньяком.

– Спрашивай, Лис, - тихо выдыхает высший мне в макушку - все-таки высший – когда через полчаса мы сидим в кресле. Сбоку на столике дымится чертов кофе. В комнате темно, потому что никто из нас так и не удосужился включить свет, где-то под ногами внизу сопит кот. Ему только что закапали пипку, и он не особенно доволен этим фактом. Делает вид, что обижается.

Манипулятор из кота хреновый, потому что на его обиды мне класть. Я буду капать его сопливый нос еще три дня. Так сказал добрый доктор.

– Я не знаю, с чего начать, Аарон. Не уверена, что хочу знать.

– Чуть больше часа назад у тебя было целое море вопросов, а сейчас ни одного?

– Перегорело, - пожимаю плечами. – Ты падший серафим… Мне бы бежать от тебя так далеко, как только могу, но почему-то не хочется. Мне бы закатить тебе истерику с битьем посуды и телесными повреждениями, но все закончилось на крыше. Мне бы, по крайней мере, обидеться и просто тебя послать, но невероятно лень. А поэтому… расскажи мне про «Безнадегу», - прошу, переплетая наши пальцы. – Это твой… круг? Как у Самаэля Лимб?

– Да, - отвечает Зарецкий на выдохе. – Сейчас – да.

– Так было не всегда, - ясно, что не всегда. Его крылья чернее дегтя. – Ты добрался до самого дна, да?

– Да. Я пал последним, Эли. Гораздо позже, чем остальные, несколько сотен лет провел в Аду, на… - он усмехается коротко и снова зло, - пусть будет восьмой круг. Так проще.

– Восьмой, - хмурюсь. Не то чтобы Данте сильно запал мне в душу, но кое-что я помню, - Герион. Шесть рук, шесть ног, крылья.

– Ага, - снова короткая усмешка, «ага» звучит лениво. – Только все наоборот: две руки, две ноги, шесть крыльев. И к несчастному Гериону не имею никакого отношения. Полагаю, Алигьери просто понравилось имя. Знатный выдумщик и страшный зануда.

– Почему тогда…

– Потому что круги он описал по большей части верно, насколько, конечно, смог, насколько ему позволил Пифон. Падший отлично прикололся над праведником Данте.

– Что покровителю ведьм понадобилось от Алигьери? – не выдерживаю.

– Ну как… То же, что и всем: бессмертная душа, - звучит в ответ наигранно-пафосное, - а вообще, почему бы и нет, когда можешь?

– Действительно, - киваю. – Так ты стерег ведьм, обольстителей, продажных духовников и льстецов?

– Забыла взяточников, воров и лжесвидетелей. Обманщики всех мастей и пород, гордецы и плуты.

– Но?

– Но мне надоело, и я ушел.

– Вот так взял и ушел, - тяну недоверчиво, крепче сжимая ставшую холодной руку. Меня не обманывают его ехидство и показательная расслабленность. Зарецкий прошел через ад, и вряд ли этот факт вызывает у него радостные чувства и «бабочки в животе», иначе бы не ушел. – Почти так же, как сегодня взял и позвал Самаэля.

– Не «вот так», конечно, но ушел. Искупать грех, - последняя фраза покрыта инеем, колет губы, вяжет во рту.

– В «Безнадеге»?

– В «Безнадеге», - кивает коротко. – Я теперь ничей, Эли. Не их, не Его, не иной. Мне нашлось место только среди людей, только среди звона бутылок и крика чужих желаний.

Я не хочу спрашивать, но не спросить не могу. Потому что не верю, что Аарон не понимает, что оценивает свои силы предвзято, что…

– Ты веришь, что искупишь?

– Конечно, нет, - усмехается Зарецкий. – У нефилимов не получается получить искупление, что говорить о ком-то вроде меня? Но в целом, если отбросить частности, меня все устраивает. Я вроде как нейтральный. Вроде как самый сильный сукин сын в городе. Это, в общем-то, неплохо.

– Ты читаешь чужие желания…

– Потому что, когда стоял над всеми теми, над кем стоял, занимался, по сути, тем же. Самое страшное наказание - видеть, почти держать в руках то, чего желаешь больше всего на свете, и не иметь возможности получить это: ребенка, деньги, власть, Ducatti или чертов старый альбом с пожелтевшими фотографиями родителей.

– А если они не знают, чего хотят на самом деле? – вопрос вырывается шепотом.

– Знают, Лис. Всегда знают, даже если не осознают своих желаний. Как Кукла. Она поняла только, когда ты спросила ее в лоб, но хотела всегда: быть нужной, полезной, слышать «спасибо». Ты часто слышишь «спасибо», Лис?