Чтение онлайн

– Почти никогда, - качаю головой. – Я собиратель не потому, что хочу что-то получить, я собиратель, потому что… собиратель, - пожимаю плечами. Формулировка получилась кривой, но судя по тому, как Аарон теснее прижимает меня к себе, он все понял и другого объяснения ему не надо. Не уверена, что нужно было и это. Его опыт, знания… пугают, порождают детские и глупые вопросы в моей голове. Что-то из серии: «насколько со мной все не так, раз Зарецкий сейчас здесь, раз носится со мной?»

– Ну вот и я… хозяин «Безнадеги» не потому что хочу что-то получить, а потому что просто хозяин «Безнадеги». Так бывает, - его очередь пожимать плечами. – Порой мне даже нравится, временами бесит, временами угнетает.

– В том баре твоя суть? Часть…

– Меня, - не дает Зарецкий договорить. – Ага. Чтобы не расхерачить нечаянно что-нибудь, чтобы, надравшись, быть уверенным, что я не очнусь на руинах этого города, среди пепла и человечины полной прожарки.

– А ты продуманный….

– За века своего бестолкового существования я должен был научиться хоть чему-то, тебе не кажется?

Я только фыркаю. Это защитная реакция, на самом деле, мне действительно надо бы бежать от этого мужчины, мозг орет об этом пожарной сиреной. Но…

– Как далеко ты можешь мерцать? – спрашиваю, протягивая руку за чашкой кофе. Нужен допинг, чтобы подтолкнуть собственные смелость и безрассудство и задать действительно важный вопрос.

– Тебя интересует какое-то конкретное место или ты спрашиваешь просто так?

– Скорее второе, - кофе холодный, коньяк чувствуется очень хорошо, несмотря на то, что его там немного.

– Хочешь погулять по Елисейским полям? – зубы Зарецкого смыкаются на мочке моего уха, заставляя вздрогнуть. Не от боли, от неожиданности.

– Ненавижу Париж, - бурчу в ответ, ставя кружку на место. – Переоцененный город, по сути та же Москва, только вместо таджиков арабы и китайцы.

– Зануда.

– Реалист, - отбиваю подачу. На какое-то время в комнате тишина, только сопит громко Вискарь все там же внизу. Я все еще набираюсь храбрости, пытаюсь наскрести по углам трезвого ума пьяного безрассудства. Получается с переменным успехом.

– Спрашивай, Лис. Я отвечу, - во второй раз за этот вечер едва усмехается Аарон, устраивая свой подбородок на моей макушке.

И снова тишина. Шелкопряд ждет, больше ничего не говорит и этим делает все еще сложнее. Я правда до конца не понимаю, хочу ли знать. Зачем?

Не думаю, что это что-то изменит. Не понимаю, почему его ответ на мой пока незаданный вопрос должен что-то поменять. Это как наркомания, алкоголизм, курение, гурманство или музыка: понимаешь, что вредно, что напрасно и бесперспективно, что разрушает тебя, но не можешь отказаться. Просто не можешь.

Зарецкий, похоже, действует на меня примерно так же.

Мне плевать, даже если он скажет, что пинал котят и убивал старушек. Хотя…

Что должен сделать серафим, Длань Господня, чтобы его низвергли в ад? Чтобы стать хранителем восьмого круга, а потом подняться на землю?

Вряд ли это были котята и старушки. Вряд ли это вообще было что-то настолько простое и тупое. В Зарецком нет жестокости. Слепой ненависти и безжалостности, рожденной сутью. Нет в нем бессмысленной жажды насилия и страданий. Но у него есть… упрямство и гордыня.

Так что же… Хочу ли я знать?

– Почему ты пал? – все-таки спрашиваю, так и не сумев определиться.

– Потому что свет во мне был уничтожен моими же гордыней и злостью, Лис, - глухим эхо, чужим голосом, грудным рычанием. – Потому что решил, что могу и имею право карать.

Его ответ мало что проясняет, на самом деле, но пока мне достаточно и этого. Аарон слишком спокоен, чтобы я могла считать, что это действительно так, не может сказать прямо, подбирает слова, скорее всего неосознанно формулирует ответ так, как формулирует. Но…

Возможно, мне всего лишь кажется. Возможно, я оправдываю собственный страх. Зарецкий чувствует его. Тут без вариантов. Именно поэтому держит так крепко.

Аарону нужно время. И я готова его дать.

– Сейчас ты считаешь по-другому? Думаешь, что не имеешь права?

Шелкопряд смеется, тихо смеется, будто боится потревожить темноту за окном и тут, вокруг нас.

– Нет, Эли. Серафим может и должен карать. Я… я тем более могу. Вопрос только в том, кого.

– Я не понимаю, - качаю головой.

– Я Длань Господня, Эли. Я был рожден, создан, чтобы сражаться, чтобы наказывать, знаменовать своим появлением конец.

– Чего?

– Скверны. Я выжигал горящими углями грехи и пороки, нес свет. Ну… или думал, что нес свет. Метался, горел… Так просто гореть идеей, Эли, невероятно просто, даже если не понимаешь, когда больше незачем гореть и незачем существовать. Мне было все равно, кого и как «обращать к свету», все равно, что я разрушил и уничтожил ради этого. Грех – это так просто. Соврал – грешен, украл – грешен, убил – грешен. Я уничтожил стольких, что в какой-то момент перестал различать их лица. Уничтожал ведьм, колдунов, еретиков.

– Иных…

– Да, иных. Изгонял из одержимых бесов, иногда они умирали… На самом деле мне кажется, что они умирали чаще, чем я помню, - его голос скрипит, как ржавые петли, он сжимает меня все крепче и крепче.
– А потом у меня отняли свет. И я…

– Остался во тьме, - я разворачиваюсь в его руках, чтобы видеть лицо.

– Почти. Я стал тьмой, Лис. Увяз и утонул в том, против чего так долго боролся. И Он низверг меня. В еще большую тьму и боль. Я все еще помню, как воняют паленые перья, я все еще помню, как скручивает стальными канатами сломанные крылья. Я падал слепым и полным ярости, восстал прозревшим и, надеюсь, победившим собственные грехи. Хотя бы частично.