Чтение онлайн

Уже лежа на спине, он закрыл глаза и представил себе одиночество на берегу. Ночь, все замерло в ожидании. Вода доносила свое журчание, прохладный воздух слегка струился. Не поднимая век, он медленно вздохнул, чувствуя, как ночь затекает в его легкие и наполняет их крошечными звездами. Он поискал другие пальцы, их руки сплелись. Он дотронулся до мягкого, спокойного бедра и сразу понял, что выше будет тонкая белая рубаха, живот, похожий на алтарь, далекое лицо, а потом волосы, пылающие призрачные нити; он знал, эти пальцы зовут его воскреснуть, чтобы снова умереть, и, распаляясь от этого прикосновения, бросился на нее, чтобы овладеть ею окончательно.

LV

Ярок вспыхивают облака. Мощные вершины ощупывают лихорадочное небо. Отлетевшие быстрые камушки царапают кожу великана; и пока еще горят багрянцем облака. Заглянув в воды Перито-Морено, гора Лопес с удивлением замечает свою дряхлость. Ветры бродят наугад, возле Стремительных вершин, покрытых пятнами снега, под облаками, готовыми угаснуть и окраситься в мертвенно-лиловый цвет.

Новый дом выходил на мощеную улочку. По ней ездили не столько машины, сколько велосипеды, было чудесно, потому что здесь бегали, кричали и играли дети — моя улица оказалась чудесным захолустьем. Мы жили на втором этаже, не высоко, но для меня это стало удивительнейшей новостью — обедать и спать над головами соседей. Кухня была темная, и отец все повторял маме, как сейчас его слышу, послушай, тут нет света, нужно пробить окно, вряд ли это очень дорого, что скажешь, но мать и слушать не хотела, говорила, что при такой уйме предстоящих дел мы не можем тратиться на дырку в кухне, которая нужна только для того, чтобы чистить лук при свете солнца, замолчи, будет тебе, дурень, не говори глупостей. В глубине квартиры была маленькая ванная, там мама стирала белье. Она развешивала его на веревках под окном гостиной, и, поскольку мы делили эти веревки с соседями по площадке, приходилось с ними договариваться; если честно, то нам нелегко давалась жизнь в окружении стольких людей, ведь там, в окрестностях Барилоче, соседом назывался человек, живущий от тебя в десяти минутах ходьбы, к нему иногда наведывались попросить дров или встречали его летом, когда он плавал в Науэль-Уапи или в Морено, но здесь, в Ланусе, было очень много домов, довольно тесных и низеньких, двери квартир находились одна над другой, это напоминало жизнь в пчелином улье, но отец уверял, что в самой столице дела обстоят еще хуже, и обещал как-нибудь взять меня с собой и показать. Мне отвели квадратную комнату с двумя кроватями — на тот случай, если вернется мой брат Мартин. В почти пустой комнате был только стенной шкаф с деревянными полками, облицованными белым картоном, и с металлическим стержнем для вешалок. Я сложил в него все свои пожитки, кроме книг и пазлов — их я клал на пол или в ящик из-под фруктов, который отец отшлифовал, покрасил и отдал мне, возьми, переверни, и сможешь ставить на него лампу. Тогда я еще не хранил собранные пазлы, не было смысла. Книжек было две, в твердом желтом переплете, с изображением исторических личностей и списком других книг на задней обложке. Шрифт в них был очень мелкий, страницы плотные и истертые, мне нравилось их трогать и нюхать. Самым ценным преимуществом в этом доме оказалась вода, нам уже не приходилось греть ее в кастрюлях, потому что на кухне стоял огромный нагреватель, немного терпения — и она текла, отменно горячая. Родители спали в тесноте, но не жаловались. Мы со стариком каждое утро ходили искать работу, он — сунув под мышку газету и кашляя; мать протестовала, беспокоилась, тепло ли он оделся. Когда мы уходили, она принималась наводить в доме порядок к нашему возвращению.

Взгляд горы вертикален. Расплывчатые тени. В озере что-то бурлит и нарушает рисунок воды, что-то энергичное и глубинное. Все контуры двигаются, не закрепляясь на занавесе горизонта, то появляются, то снова исчезают. Нет ни птиц, ни мороси, небо сейчас пустое, только немного покрасневшее, или даже лиловое, из-за отдельных облаков, которые распадаются в тишине.

LVI

Было ровно четыре утра, когда Деметрио, одетый в чужую спецовку, возник в темноте, как бледная головешка. От неприятных испарений Рио-де-ла-Платы его губы задеревенели, он выпустил ими компактную каплю слюны в направлении канализационной решетки и проследил, как прозрачная субстанция разделилась между двумя-тремя прутьями, прежде чем упасть в темноту; удовлетворившись, он почти автоматически подобрал зубами лишнюю влагу с губы. Негр что-то ему сказал. Он не ответил, сосредоточенный на прутьях решетки, на не до конца натянутых перчатках, погруженный в себя. Негр начал терять терпение и растолковал ему, какую взбучку им устроит компания, какую он получит лично от Негра и чем их одарит судьба вслед за этим. Казалось, глухота Деметрио от этого только усугубилась, он напоминал эскимоса, поднявшего от удивления плечи и забывшего их опустить. Голос впадины уходил по проспекту Независимости в сторону Девятого июля, не задерживаясь на параллельных улочках их будущего маршрута. Одетая в перчатку рука Негра хлопнула Деметрио по плечу, не то чтобы грубо, но с явным намеком на менее дружелюбное обращение в перспективе. Деметрио со вздохом вышел из столбняка, подтянул перчатки и наклонился, чтобы взять за узлы два пакета и без промаха бросить их Негру, тут же наклониться снова, снова отправить пакеты в полет, точно в руки напарнику, который составлял их в отсек грузовика, пока Деметрио брался за следующие.

Утро симметрично распределилось по часам. Дефенса ждала их в своем неизменном обличье и без кошек; на улице Боливара, а затем на Перу работа оказалась совсем легкой и без сюрпризов; улица Пьедрас, наоборот, с безлюдным гостеприимством щедро предложила им свои отбросы; на углу Пьедрас и Умберто I они заметили какую-то личность, но не женского пола; на спуске проспекта Сан-Хуан, повернувшись лицом к ветру, Негр увидел, наконец, первую дрожащую от холода студентку; на Пасео Колон и при новом подъеме по проспекту Независимости встречалось гораздо больше такси, автобусы наполовину заполнились заспанными пассажирами; по направлению к центру на Бельграно Негру уже с лихвой хватало на что поглазеть, но на этот раз он не встречал ни поддержки Деметрио, ни его улыбки.

В этот час город уже пытался от них избавиться. Фосфоресцирующие чужаки, они собирали последние пакеты с чувством смутной неловкости, которую никогда не обсуждали. Последняя смена самая паршивая, обычно жаловался Негр, Деметрио так не считал, но кивал, соглашаясь. Большое количество пакетов оказалось с дырами. Собаки и кошки, похоже, в эту ночь вступили в сговор, намереваясь добраться до самых потрохов всей округи, ее интимных тайн, спрятанных в траурные мешки, завязанные узлом, хотя бы только для того, чтобы их содержимое увидела единственная интересующаяся этим пара. Или, по крайней мере, он, Деметрио, засмотревшийся теперь на детские подгузники, сиявшие среди гнилья, странно белоснежные под черной кожей целлофана, чистые и юные среди всего протухшего, ненужного, сломанного, отброшенного, забракованного, что наполняло пакеты до краев, на эти светлые и деликатные подгузники, которые всего лишь скрывали свое истинное содержимое.

В баре на улице Боливара они взяли гренки и кофе с молоком. Говорили мало и с долгими паузами. Официант спросил Негра, как у них дела, и Негр ответил, хорошо, скрипим потихоньку. Вижу, как и все. Да, жизнь непростая штука. Но надо крутиться, верно? Конечно, надо крутиться, что поделаешь. Да-да. Деметрио не понравилось, что молоко холодное, он немного скривился, но ничего не сказал. В баре сидели еще два посетителя. Один толстый и расплывшийся, второй, полусонный, похожий на печального или виноватого священника.

LVII

Это или пересмешник, или жаворонок. Или шевелящийся клочок дыма. Облако еще не закончено, небо пока не сомкнулось, оно путается, расползается… Летящая птица. Нет, тень. А это отражение на поверхности озера? Не хватает деталей. Есть еще темные? Может быть, где-то на дне… Он видит, что небо вспыхнуло пурпуром, и несмотря на это… Здесь ничего не сделаешь, не получается.

Он, мой отец, вставал в два часа ночи. Возвращался в полдень, ел, немного сидел с матерью, читал газету и ранехонько ложился, потому что в три начинали выпечку хлеба, а это дело ждать не может. Мне он сказал, чтобы я оставался дома и помогал матери, что он один сможет нас обеспечить, а если нет, тогда посмотрим, что в доме нужно многое починить, и что для этого я и нужен, уже взрослый парень, да и матери, бедняге, такой одинокой, будет компания. Она годами повторяла, что всему виной холод, вечно твердила одно и то же, как будто уверенность в точной причине как-то ее утешала. Выходить из дому так рано, да еще зимой, повторяла она. Но я-то знаю, что кашель отца мы слышали уже давно.

Склон горы по другую сторону. Какой-нибудь фрагмент дня, наверху, далеко. Где же блики, которых не хватает на озере?

Я знаю, он делал все, что мог. Вот чего я никак не могу понять, так это какого дьявола я, бездельник, баба, сидел дома и красил в зеленый цвет какую-нибудь дверь или готовил вместе с мамочкой завтрак. Чего ждал? Нет чтобы выйти и сказать ему, нет, это вы останетесь дома, отец, а работать пойду я, потому что я здесь самый сильный, а вы отдыхайте, или хотя бы подменить его под утро, не знаю, сделать хоть что-нибудь, хоть что-нибудь. Вместо этого я тайком набивал комнату сигаретами и пазлами.

Небо вспыхивает пурпуром?

Мы повесили в гостиной занавески, отец принес подержанное кресло-кровать с твердыми, прямоугольными подушками светло-горчичного цвета. Я приделал к нему недостающую ножку.

Внизу тоже не хватает деталей: вода струится только обрывками. А та сосновая роща, которая должна быть именно на склоне, никак не выходит.

Старое, но удобное кресло, вполне приличное. Оно не скрипело, когда с него вставали. Я его починил.

Сумерки оборвались на половине. Лучше не становится.

На этом кресле, именно на нем, он лежал с тех пор, как началась пневмония.

Он перепробовал все детали. Ни одна не вписывается в гору, не сливается с водой, не годится ни для облаков, ни для снега.

LVIII

Душ ливнем бил по плечам. Было больно, как будто его избивают, он стоял неподвижно, беспомощный под наркотическим действием сна. Пар облизывал кафельные плитки. Деметрио провел по всему телу сильно намыленными руками, налил на голову шампунь, предоставив воде самостоятельно промыть ему мозги. Он смотрел, как пена бежит по дну ванны, оставляя на лодыжках белый след, и представил себе, что это закручиваются завитками седые волоски, которые у него появятся или уже появились, на своем пути к водосточным трубам. Выключив кран, он поискал чистое полотенце. Лениво вытерся. Кожа стала шершавой, или это со временем в нее набились мелкие ворсинки полотенечной ткани. Дойдя до бедер, он остановился. Оглядел дряблый бледно-розовый член, похожий на несуразного спящего зародыша. Слегка сдавил одной рукой яйца, другой обнажил головку. Полотенце упало на пол. Сев на край ванны, он собрался мастурбировать и нащупал ступней полотенце. Ему показалось, что звонит телефон, но он не обращал внимания, пульс стал учащаться, он закрыл глаза и продолжил, в гостиной отчетливо звонил телефон. Он прервался. Но подходить не стал. Вскоре звонок смолк. Он представил себя со стороны: придерживающим мошонку, унылым, по-прежнему немного заспанным, в ожидании, что телефон зазвонит опять.