Чтение онлайн

LXIII

Мартин написал им, что на следующей неделе приедет из Неукена, но в тот же день, когда они с матерью получили письмо, позвонил вечером с вокзала Конститусьон и сказал, что уже выезжает к ним на такси. Деметрио почти два года не видел брата — тот не хотел навещать их с самого первого лета военной службы, и еще меньше, когда узнал о смерти отца. На похоронах мать оплакивала двоих: мужа, которого больше никогда не увидит, и сына, которого больше не хотела видеть. Но Деметрио решение Мартина совсем не удивило. Не присутствовать на прощании и похоронах — это было все равно что вылететь из школы или исчезнуть с девчонкой во время каникул, то есть проявить неуважение к отцу, назначившему Мартина без его согласия старшим в семье после себя. С тех пор как Мартин начал проявлять своеволие, Деметрио рос между преклонением перед мятежной, сильной личностью брата и необходимостью заменять его и даже принимать сторону отца в каждом их противостоянии. Мартин убеждал Деметрио, что он, младший брат, ведет себя предательски — из-за его покорности семья (если не считать одного сына) стала такой, как требовал отец.

В то утро Деметрио спорил с матерью. Сначала она заявила, что и слышать не хочет о наглеце, не пожелавшем проститься с покойным отцом, но Деметрио убедил ее воспользоваться шансом, поговорить со старшим сыном и восстановить отношения. Может быть, он попросит прощения, сказал Деметрио — самому себе он не мог не признаться, что мечтает увидеть Мартина. Уже в полдевятого мать не только поменяла мнение, но начала печь сырный пирог, готовясь к встрече сына. Деметрио предпочел не напоминать ей, что это он, а не брат, всегда просил ее приготовить на свой день рождения сырный пирог. Я очень нервничаю, сынок, — призналась она с затуманенными глазами, обнимая его на кухне.

Без пяти девять Мартин уверенно вошел в дом. Он остановился перед матерью, позволил ей несколько раз поцеловать себя в щеку, потом повернулся к Деметрио, который ждал, не зная, что делать: протянуть брату руку или броситься его обнимать. Мартин изменился. Вернее, изменились его манеры, мимика, но черты лица, если не считать двухдневной щетины, оставались точно такими, какими их помнил Деметрио. Мартин подошел и энергично похлопал брата по спине, толкнув широкой грудью в грудь. Но когда Деметрио хотел его обнять, Мартин уже отстранился и замер навытяжку перед дверью гостиной, словно ждал приглашения войти и сесть. Мать потянулась за его рюкзаком, но Мартин сдержанно отвел ее руку и бросил его на кресло в гостиной. В форме и сапогах Мартин выглядел высоким, намного выше отца.

Ужин прошел в расспросах, прерываемых томительным молчанием. Мартин на все отвечал с готовностью, но отчужденно, как будто от него требовался лишь точный отчет о его действиях. Положением в гарнизоне он доволен. После срочной службы его назначили командиром отделения и скоро произведут в ефрейторы. Деметрио заметил, что за едой мать несколько раз пыталась перевести разговор на прошлое, на Барилоче, но ей это не удалось. Однако вся осторожность матери и все расчеты Деметрио оказались разбиты, когда Мартин, съев ужин и неохотно поковыряв вынутый из духовки сырный пирог, вдруг спросил: и как же умер старик?

Перед сном братья сели на кухне поговорить. На столе стояла бутылка красного и сифон. Деметрио узнал, что Мартин познакомился с девушкой из Рио-Негро и больше года назад они обручились. — Поэтому ты не звонишь? — спросил он Мартина, стараясь показать, что они заодно. — Нет, Деметрио, — ответил брат, — это она уговорила меня вас навестить. Навестить для чего? Откуда я знаю, для чего, чтобы увидеться, посмотреть, как дела. Деметрио налил себе еще стакан вина. — Кроме того, — продолжал Мартин, — сейчас, когда я вижу мать, я понимаю, что правильно сделал. Если б ты приехал раньше, ты тоже сделал бы правильно, Мартин, не прикидывайся дурачком. Брось, Деметрио, ты не знаешь, чего мне стоило решиться к вам приехать, этого ты никогда не сможешь понять, потому что никогда не уезжал, всегда был тут, под крылышком, но зато теперь мне… Зато теперь что, Мартин, что, разве ты не понимаешь, что мог приехать намного раньше и все было бы проще. А ты не понимаешь, что сейчас все совсем не так, как было бы раньше, потому что мама очень, очень сдала за три года? Деметрио не ответил. Они немного помолчали. Послушай, ты и я, мы могли изменить нашу семью, — заговорил, наконец, Мартин, — ты принял решение, кому из нас оставаться за бортом: мне или отцу, а мама смирилась бы с любым вариантом. Ты оставил меня в одиночестве, — продолжал он, — теперь в одиночестве вы, а у меня все офигительно; так что заботься о матери, расплачивайся с ней за ее жертвы, а у меня долгов нет, поэтому я тебе и говорю, что у меня все офигительно, Деметрио, в жизни всегда так. Когда-нибудь ты это поймешь.

LXIV

На нем был черный шерстяной свитер, вокруг небритой шеи намотан серый клетчатый шарф. Старые линялые джинсы полностью приспособились к его бедрам, коленям и паху. На ногах — неизменные черные сапоги, потерявшие форму и запах кожи, уже почти без подошвы. Деметрио шел, ощущая ступнями асфальт. В этот день он оделся продуманно. На одном плече висел рюкзак цвета хаки, из тех, что уже не производят — он висел на одной лямке, и для устойчивости Деметрио приходилось немного наклоняться в другую сторону. При каждом шаге рюкзак бил его по левому заднему карману джинсов, заставляя бренчать несколько монет: ключи, спохватился он. Секунду он ощупывал другой карман, но потом вспомнил, что ключей нет. И прищелкнул языком. Вкус кофе во рту досаждал, хотелось пить. Он остановился перед светофором на проспекте Бельграно. Когда мимо проехала первая машина, он инстинктивно подтянул рюкзак за ремень. Рюкзак весил совсем мало. Внутри лежали коробки с собранными пазлами, приклеенными на кусок картона и заботливо уложенными на дно: альпийский приют, дома вокруг озера, пейзаж с порозовевшим небом над горными вершинами, еще один, с озером и сосновой рощей на берегу и еще один с лодками, плывущими к зарослям лумы. Помимо коробок в рюкзаке лежала кое-какая одежда, в кармашке — бумажник. Машины остановились перед полустертой белой разметкой, издалека доносился звук то ли полицейской сирены, то ли «скорой помощи», то ли пожарной машины. Деметрио перешел проспект. Дальше его путь лежал по улице Боливара. Было холодно, люди на улицах попадались реже, чем кошки. Он посмотрел на часы и перешел на другую сторону, к бару. Официант работал тот же, что и по утрам, была та же темень, что и по утрам, те же запах аммиака и безлюдье. Он положил локти на стойку и попросил кофе с молоком, потом передумал, нет, лучше виски со льдом. Это сюрприз увидеть вас здесь в такой час. Да. Чем занят господин? Ничем, просто гуляю. А рюкзак? (Деметрио взял стакан, не позволив официанту поставить его на барную стойку.) Рюкзак, говорите? Да, вы собрались в путешествие? А, да, в путешествие. Вот это здорово, везет же господину, рад за вас. Да. Виски был дешевый. Он выпил его в два глотка и встал. Сколько с меня. С вас… как за кофе с гренками (официант подмигнул ему и потрогал «бабочку», немного грязную и повязанную слишком высоко). Спасибо. Не за что, любезный господин, хорошего путешествия; будет странно видеть вашего друга за завтраком без вас. Деметрио не ответил, закрыл за собой дверь и оказался на холоде.

Выйдя из автобуса, он некоторое время поднимался по заасфальтированному склону. Звезд будет немного, подумал он. Пройдя по ровному участку асфальта, а затем по земле, он добрался до первых сооружений свалки, уже немного устав. Вокруг никого не было. Он посмотрел по сторонам, на секунду снял рюкзак и поправил шарф. Свернув на бетонную дорогу, он различил впереди гараж, а за ним — огромный холм. Он прибавил шагу. В нескольких метрах от ангара остановился. Казалось, воздух наполнен замороженными хлопьями зловония. Температура продолжала понижаться, в этой части пригорода, в царстве отбросов и мусора, солнце не появлялось. Вдалеке звучало танго, всегда только танго — старик, гаражный сторож, имевший привычку слушать радио в своей каморке, привалившись стулом к стене, всегда сидел молча, с тоскующим лицом. Деметрио подумал, что, если непринужденно пройти перед стеклом, старик ни о чем не спросит, но, на всякий случай, предпочел обойти ангар с другой стороны. По периметру гараж оказался гораздо больше, чем он ожидал, и в какой-то момент он стал подозревать, что ошибся местом, кварталом, временем, что это не может быть тот самый гараж, такой грязный и знакомый запахом бензина и стертых покрышек. Стена тянулась целую вечность, ему уже показалось, что ей не будет конца, но именно тут-то она и оборвалась, Деметрио свернул налево, вскоре — еще раз налево. Поперечная стена показалась ему слишком, непропорционально короткой. Может быть, гараж имел форму трапеции? Ответа он не знал, несмотря на то что столько лет провел внутри. Потом он подумал, как глупо строить гараж в форме трапеции, оглянулся и не увидел конца стены, но почувствовал, что стало еще холоднее. Он подтянул лямки рюкзака. Прошел последний отрезок пути и снова услышал простуженный голос, который пел что-то про безутешные ночи и богатого жениха своей бывшей невесты. Он отыскал ту же бетонную дорогу и пошел дальше к зловонной громаде, которая тоже двинулась к нему навстречу. В ночной тиши ему показалось, что до него доносится плеск воды о камни, но, прислушавшись внимательнее, он понял: нет, просто какая-то машина перемалывает тонны мусора, или это глухое рычание города, разлегшегося, как ленивый зверь, где-то там, за свалкой. Он заметил, что уже не слышит танго и идет, как зомби. Обернувшись, он разглядел ангар, который ему пришлось обходить и который казался теперь совсем маленьким.

По мере того, как приближался конец бетонной дороги, испарения становились все зловоннее. Никогда еще ему не случалось подходить к самому краю мусорной ямы. Деметрио не мог понять, почему ночь так переполнена звуками: урчит огромный, но невидимый грузовик, стрекочут сверчки, кто-то наигрывает танго, и где-то совсем рядом то ли хрустят кости, то ли перекатываются в коробке детали пазла. Внимательно вглядевшись, он увидел впереди мусорную громаду во всех подробностях, ее изогнутый хребет, бугристую поверхность, похожую на скопище раненых, которые непрерывно шевелятся или уже не шевелятся, и тогда это, скорее всего, ночная братская могила всех городов, который теперь час? он обратил внимание, что при блеклом свете гаражных фонарей и луны, скрытой за виниловыми облаками, все похороненные стекла отблескивают зеленым. Что же на самом деле находилось внутри миллионов пакетов? Какие из них его? Мог бы он их отсюда вызволить? Бетонная дорога оборвалась, он ступил на влажную землю. В нескольких метрах внизу у его ног опухоль всего мира дышала своим отравляющим дыханием. Взгляд терялся в странно разбросанных до горизонта фрагментах, миллионах голов, высунувшихся из-под земли в холодную ночь, чтобы глотнуть немного кислорода. Деметрио не мог понять, Боже правый, откуда такое несметное количество отбросов, хотя вернее было бы сказать, отбросы двигались не как отдельные существа, а стремились слиться — все было так однородно: целлофан, мусор, тишина… Содрогание поднималось снизу, с большой глубины, он чувствовал его подошвами замерзших ног — слабую подземную дрожь, сплетающую все в искусственную непроницаемую кожу, Единый Отброс, море утопленников. Он пристально посмотрел в эпицентр монстра: море! разве нет? Или доисторическое озеро с невообразимым именем, ночь озарила медленным светом поверхность Науэль-Уапи, пахло сыростью, камнем, темная земля подавалась и дышала, бескрайние небо и озеро ворчали друг на друга, как два враждующих медведя, от холода все цвета огрубели. Он сделал еще два шага, оказался практически на кромке и вдохнул ветерок, слагавшийся из крошечных дуновений, ночь была на пороге, казалось, что какой-то мускул дрожит под слоем беззвучной влаги. Он чувствовал, что с плеч что-то опадает, тяжесть проходит, но звезды все равно напоминали чистейшую сталь, они давили на глаза; он опустил голову, и там, внизу, распростерлось все, и он сам; который же теперь час? Часы исчезли, все умирало одновременно (легкое головокружение, сдавленные виски), трепетали ящерки, и все еще слышалось свирепое рычание зверя, это вопрос времени, он подрагивал, у него свои методы — у зверя. Время. Был ли когда-то внизу город, ступни? какие ступни? он знал только, что между обрывками целлофана появились две кошки, они играли, царапаясь и ласкаясь, сливаясь в разноцветный клубок, забирались каждая в свой пакет и выскакивали из двух других, или в каждом пакете пряталось по кошке? что-то похожее на опавшие лепестки лежало на превратившейся в грязь тропе. Внезапно ему стало еще холоднее, он попробовал сконцентрироваться на отдельном облачке, на пурпурном соцветии гибких волнистых газообразных веществ. Поднимался туман. С окоченевшими лодыжками он слегка качнулся, ему показалось, что отблески стекол — это обман: звезды! это звезды на поверхности озера, словно плавающие шпоры, изрешеченная поверхность воды, и рядом с берегом — вдруг она: рубаха, превратившаяся в лохмотья, кожа, поблекшая, как старый целлофан, темное, но все еще красивое лицо, она мяукает, как кошка, но Боже, который теперь час. Наконец это тело из папируса медленно утонуло между пакетами под аккомпанемент машин и чавкающей грязи; Деметрио услышал, что его зовут, снова услышал, сначала с ненавистью, потом смирившись, приглушенный знакомый звук, отдаленный кашель человека, который хотел его уберечь, а потом — ничего, кроме холода, озера, ветерка, собранного из крошечных дуновений. Чувствуя, что в висках стучит все сильнее, он поправил рюкзак и двинулся вперед с закрытыми глазами, не останавливаясь до тех пор, пока в ночи не раздался небесно-чистый всплеск.

LXV

Вода ударяет берег в настороженной тьме, как брошенный камень, который хранит длящийся, волнообразный звук. Треск сверчков будоражит лесной воздух, светлячки переплетают маленькие вспышки. Тихонько вибрируют лумы, источая влажный аромат потрескавшейся древесины. Проворный холод бродит, не разбирая пути. Земля становится все плотнее, пока не ныряет под каменистый берег, вода бьется о него, посверкивая серебром. На экране неба крохотные монетки вертятся вокруг своей оси. Прячется в тени многослойная охра стволов. Кудрявая растительность перебирает свои воспоминания, между копьями альстромерий торопливо пролетает красный силуэт в рубахе, призрачный и манящий, как единственная игра случая в неподвижном времени.

Гранада, ноябрь 1996 — апрель 1999

notes

Примечания

1

Район Буэнос-Айреса, известен прежде всего 95-гектарным национальным кладбищем Ла-Чакарита, крупнейшим в Аргентине. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Сладкое лакомство из орехов и сахара.

3