Беглый
Шрифт:
Составление схемы сопровождалась их ржанием и подробными инструкциями на языке Абая Кунанбаева, из которых я улавливал только одно знакомое казахское слово – кутак баш – это вроде значит «залупа».
Казахи в узбекских тюрьмах – это типа латышских стрелков или китайских карательных отрядов революционной красной армии Ленина. Сатрапы режима юртбаши. Им по херу кого охранять. Лишь бы зарплату платили вовремя.
По карандашной карте-схеме я легко двинулся вперёд и вскоре… очутился прямо на вокзальчике.
Вокзальчик – это типа цеха такого, куда нас всех привозят, шмонают, снимают отпечатки, фоткают, иногда слегка бьют, а потом раскидывают по хатам или зонам – смотря, куда у вас билет. Такой распределительный пункт. Прямо у входа в тюрьму.
Очутившись на вокзальчике, я совсем уж перепугался. Сейчас меня вот тут и накроют с этим хлебом коробейным, и пришьют сходу ещё пару лет за попытку побега.
Шарахаться тут в вольной одежде – очень опасная затея.
Надо срочно найти какого-нибудь офицера хоть немного понимающего по-русски и сдаваться. Чем быстрее сдамся, тем меньше впаяют.
Тут – то к моему глубочайшему облегчению мне на плечо легла тяжёлая рука дур-машины Давлата.
– Ты какого хера здесь потерял, джигут? Полтора часа всего до проверки! Хлеб-то кто будет раздавать, Голда Мейер?»
А я ему как отцу родному обрадовался:
– Давлат-ака, Давлат-ака, илтимос, проводите меня во второй аул-а, пожа-алуйста, пропадаю совсем.
Будь она проклята, эта анаша думаю, никогда в жизни больше её курить не стану!
– Йе! Потерялся што-ли кутак-баш? Тощщна не еврей – те вроде как хитрые, а ты сопсем-сопсем далбайоп! – посетовал он:
– Пашли, кутак-голова, нога в руки и пашли.
Через пару минут галопа за бодро вышагивающим, как Пётр Великий на корабельной верфи, долговязым Давлатом, я, наконец, очутился в продоле второго этажа нашего аула и, возблагодарив аллаха за его не чем не объяснимую милость, бодро принялся раздавать хлеб.
Тут все же нужно отдать должное воровской постанове – ведь в хатах сидели и ворюги, и аферисты и марвихеры всех мастей, любой из которых мог легко выкружить у меня лишнюю пайку хлеба.
Да что там пайку – весь короб, выцыганить, увидев лоха в панике, но каждый принимающий под счёт пайки стоящий у кормушки васёк, вёл себя подчёркнуто корректно. Никто ни разу не попытался плескануть на меня горячим чифиром из кормушки – как стращал до этого третий обитатель баландёрской хаты – вечно испуганный пухлый Улугбек. Я и тогда ему не поверил – чифир, его пить надо, а не в морду плескать.
Я воспылал благодарностью к воровской идее и даже, перекрестившись, быстро передал несколько маляв и целую машинку с светловато-коричневым раствором хандры из одной хаты в другую. Из рук- в жилы, так сказать.
У меня как крылья за спиной выросли. Надо помогать мужикам под замком – сам там сидел.
Стал раздавать быстро и чётко – будто спортсмен, немного замешкавшийся на старте и теперь уверенно нагоняющий упущенное время.
Все шло гладко, как по маслу, пока я не дошёл почти до самого конца продола. Тут у меня хлеб вдруг взял и закончился. А вот хаты? А вот хаты-то совсем даже ни закончились. Боже мой!
Наступил апогей кошмара. Хлеба не хватило. Хлеба, понимаете? Паек мужиковских – святая святых. Наверное, кусков сорок, а то и поболе не досчитался. Да как же это?
Хотя – какая уже разница – как же это? Мне теперь крышка – это ёжику понятно. Самое малое, что теперь произойдёт – это то что меня немедленно опустят, и уже завтра, в это же самое время я буду играть на этом самом продоле в хоккей со шваброй. Стану новым третьяком или овечкиным.
В единственной на таштюрьме хоккейной команде состоящей из парней с нетрадиционной сексуальной ориентацией.
Самое страшное в тюрьме – стать хоккеистом.
Это не только ведь унижение достоинства – им еще и самую грязную и тяжелую работу поручают. Как неприкасаемые в индуизме вообщем. А вот интересно – творцы кодекса понятий на индуизм опирались? Кастовую систему? Или на тут нашла выход подозрительная близость Маркса с Энгельсом?
Блин – ну какой к черту индуизм? Мне уже кашу пора бегать раздавать, а я еще хлеб сдаю. А хлеба – не хватает. А может теперь в тюрьме из-за моей безалаберности вспыхнет бунт и мне непременно добавят срок. Организация массовых беспорядков. А по концу, наверное, зарежут на пересылке – «он скрысил сорок порций хлеба у мужиков, Сильвер, пустите ему кровь».
Проклятая анаша! Проклятый пан Хлеборезка, как он сально улыбался мне в след! Обсчитал, стервец! Или это я сам увлекся и раздал куда дважды? Проклятый художник Марс. Сгубили! Сидеть осталось три дня – и вот в преддверии нормальной жизни он стал петухом.
Вот так-то тебе сучёныш! Захотел лёгкой жизни? Не сиделось, как всем в хате? Хлебай, хлебай полной ложкой теперь хлебай! Жопой своей, до сих пор неприкосновенной расплатишься. Жопой, слышишь! Говорят опущенные толпой жертвы часто пукают – не могут удержать в заднице газы. Боже спаси и сохрани!
Ещё раз с ужасом глянув на оставленные мной без утренней пайки хаты, я на ватных ногах, слегка покачиваясь, поплёлся как на эшафот в сторону кухни, молясь лишь о том, чтоб всесильный Марс (будь он сука проклят со своей дурью и баландой) благополучно разрулит кризисную ситуацию. А может просто вцепиться в глотку самурайским контролерам?
Ну побьют, конечно, не без этого, но хотя бы упрячут в изолятор. А вдруг братва придет в изолятор? И там же прямо опустит – удобно ведь, как в отдельном номере отеля.
От такого количества стрессов бьющихся друг о друга в моей бедной голове, травка стала попускать. Так что дорогу к окну раздачи на гигантской кухне ТТ нашел я довольно быстро.
Марса, разумеется, там уже не было.
Но он меня не забыл. У амбразуры уже стоял готовый бачок, наполненный до краёв жидкой голубоватой перловкой. Кашу этого нежно-голубого колера можно увидеть только в закрытых учреждениях джамахирии. Видимо какой-то тайный рецепт. Говорят, в тюрьме в баланду подсыпают бром, чтобы подавить то, что называется мерзким словечком «половое влечение». Может каша от брома такая синяя?