Чтение онлайн

–  Вы боитесь, что забудете о том, что вы кандидат?
– спросил Нимцовича малотактичный репортер.

–  Нет. Я боюсь, что об этом забудет шахматный мир, - с горечью ответил Нимцович.

Когда после одной из своих крупных побед в турнире Нимцович послал вызов на матч Капабланке, шахматный мир считал этот вызов платоническим. Нет, он не сомневался в правах этого сильного гроссмейстера, но был уверен, что Нимцовичу не удастся и на десять процентов решить труднейший вопрос о финансах. Никого уже не удивила новая весть в конце двадцать шестого года, что Нимцович отказался от своих прав в пользу Алехина.

Последняя преграда пала. Все было решено, схватка с Капабланкой становилась реальностью. «Вот сыграю еще в новом турнире в Нью-Йорке, - рассуждал Алехин, - А там осенью в Буэнос- Айрес. Мечта жизни близка к осуществлению».

«Кому высылать залог в пятьсот долларов?» - спросил он Капабланку в письме от 7 декабря 1926 года.

Мимо открывшей ему дверь горничной Волянский бросился к Алехину и чуть не задушил его в объятиях, восклицая:

–  Ох, как здорово! Поздравляю, Саша! От всей души поздравляю!

Алехин с трудом усадил его в кресло, но тот еще долго не мог побороть обуявшей его радости.

–  Я только что прочел в «Ля Суар», - сообщил Волянский.
– Какая прекрасная новость: и деньги есть и согласие Капабланки. Здорово! Как тебе удалось уговорить аргентинцев?

Алехин, улыбаясь, пожал плечами:

–  Не могу даже сказать, как. Просто дали деньги. Хотят, очевидно, посмотреть нашу схватку с Капабланкой.

–  Замечательно. Я сейчас встретил Куприна. Александр Иванович так доволен. Просил передать тебе поздравления.

–  Спасибо. Он звонил мне.

–  А откуда же нашлись деньги?
– допытывался Волянский.
– Какие-нибудь меценаты, миллионеры?

–  Нет, дало правительство Аргентины.

–  И Капабланка согласен играть? Все уточнено, улажено?

–  По-моему, проблем больше нет. Договорились играть в Буэнос-Айресе, в конце года. Если, конечно, покровители Капабланки не выкинут какой-нибудь новый номер.

Волянский вскочил с кресла.

Какое может быть теперь препятствие?!
– воскликнул он.
– Теперь он уж никак не сможет отказаться. Есть деньги, ты - самый сильный, самый популярный среди претендентов. Столько первых призов взял! Один Баден-Баден чего стоит: двенадцать побед, восемь ничьих. И ни одного поражения! Против самых сильных гроссмейстеров мира.

–  Найдут что-нибудь! А ты прав, Валя, я тоже считаю Баден-Баден своим высшим достижением. Какие я там партии играл!

–  Что ты всегда умаляешь свои результаты!
– не согласился Волянский.
– Баден-Баден! А другие турниры! А Гастингс, а Буэнос-Айрес. Десять побед из десяти! Нет, Капабланка ничего не сможет сделать, он обязан теперь играть матч.

Алехин покачал головой.

–  Логика и мне говорит: все в порядке. И все же где-то внутри копошится червячок сомнения. Вдруг опять что-нибудь произойдет. Опять найдут какой-нибудь повод сорвать матч, запутать переговоры.

–  Ты просто напуган, слишком часто получал отказы от Капабланки, - произнес Волянский.

–  А что?! Сколько пришлось пережить! В двадцать первом году дипломатический отказ: есть более ранний вызов Рубинштейна, ждите до первого января двадцать четвертого года.

Потом ссылка на переговоры с Маршаллом, намеки на возможность матч-реванша с Ласкером. Под конец эта история с Нимцовичем. И всегда неизменный отказ на мой вызов. Поневоле будешь бояться.

–  Сейчас он не посмеет отказаться! Я уверяю тебя. Шахматный мир лишь одного тебя признает достойным кандидатом. Капабланке нет выхода, он обязан будет играть с тобой!

Волянский горячился, судьба Алехина его волновала. Он встал с кресла и большими шагами стал ходить по гостиной. Алехин невольно залюбовался его стройной высокой фигурой, пышной шевелюрой каштановых волос, красивыми карими глазами. Волянский жестикулировал, и его тонкие пальцы, казалось, убеждали не меньше слов. Алехин улыбался, глядя на Валю, и радовался в душе. Какое счастье, что у него есть такой замечательный, такой преданный друг!

–  Скажи, как твои дела?
– спросил он Волянского.
– Нашел что-нибудь?

Волянский на миг остановился, затем вновь зашагал по комнате. Голос его сразу приобрел оттенки горечи, восклицания стали еще громче.

–  Нашел?! Что тут найдешь!
– с горечью переспросил он.
– Кому нужна здесь моя поэзия, кто признает русский язык?! Оды, поэмы, сонеты. «Если бы вы писали по-французски». А сколько французских поэтов в Париже умирает с голода. Нет, я твердо решил: еду в Америку! Английский язык я знаю, меня уже обещали пристроить в одном большом журнале.

–  Подумай!
– предупредил друга Алехин.
– Это же совсем: иной мир, русскому за океаном значительно труднее жить, чем в Париже. Потом здесь у тебя есть друзья, всегда готовые помочь. А там ты можешь совсем пропасть.

–  В Нью-Йорке тоже много русских. В крайнем случае, вернусь. Ну ладно, еще подумаем. Я давно хотел спросить тебя, Саша. Скажи по-дружески. Как ты сам себя чувствуешь перед матчем? Уверен в победе? В журналах все время пишут: «Капабланка непобедим», «он чемпион всех времен», «шахматная машина». Действительно он так силен, что его нельзя обыграть? Но, он же человек, у него тоже есть слабости.

–  Что тебе ответить?
– развел руками Алехин.
– Вопрос этот связан со многими проблемами и выходит далеко за рамки шахмат. Здесь дело не только в силе, непобедимости. В нашей схватке с Капабланкой разрешится старое противоречие между внутренними радостями творчества и внешним успехом. С этой проблемой неизменно сталкивается любой музыкант, артист, живописец.

–  Писать для души или на продажу, - прокомментировал мысль друга Волянский.
– Эта дилемма встает и перед поэтом.

–  Да, ты правильно понял. Что важнее: признание художника при жизни, слава, блеск илп слава посмертная? Сколько живописцев при жизни влачили жалкое существование, а после смерти каждое их полотно продавалось за сотни тысяч долларов.

–  Это старый вопрос, - заметил Волянский.
– По Библии, лучше живая собака, чем мертвый лев. Но прости меня, Саша, я не совсем понял, как это относится к Капабланке, - тихо произнес он.