Чтение онлайн

Вилла Осано расположена в нескольких милях от Монблана, вблизи итальянской границы. Мы подъезжаем к ней уже в сумерках. Ночь наступает так быстро. До шоссе всего четверть мили, но виллу окружают сосны, от которых становится еще темнее.

Водители сваливают багаж на мраморный пол вестибюля. Из-за перил галереи на нас смотрит горничная, но спускаться, похоже, не собирается. Осано топчется в вестибюле, выкликая женское имя:

– Мария! Мария!

Никто не выходит.

Кроме Осано нас здесь пятеро. Он оглядывается – четыре женщины в шубках и я, одни стоят, прислонясь к двери, другие опустились на кушетку под большим зеркалом в золоченой раме.

– Сейчас Винченте поставит «рейндж-ровер», – говорит Осано, – и отнесет сумки наверх.

В конце концов появляется горничная, и Осано быстро кричит ей что-то по-итальянски. Потом поворачивается к нам и сообщает:

– Ну вот, теперь и повар исчез. Похоже, ужинать придется вне дома.

Он снова зовет Марию. И снова несколько раз упоминает Винченте.

– Мне нужно поспать, – говорю я. – Можно, я поднимусь?

– Валяй, – говорит Осано и, снова обращаясь к горничной, кричит что-то, прежде чем прибавить: – Иди за ней.

Комната моя на втором этаже. Она почти пуста – только большая двуспальная кровать, кушетка и резной платяной шкаф родом, похоже, из Шри-Ланка или какой-то другой экзотической страны. Сумочка «Свисс-Эйр» по-прежнему при мне, но, заглянув в ванную, я вижу на пушистом белом полотенце новую, еще не извлеченную из футляра зубную щетку. Присутствуют также нитка для чистки зубов и зубная паста. Устал я настолько, что не без труда вытаскиваю щетку из футляра.

Мне снится наш первый дом у дороги, которую обступали плавательные бассейны. Луиза в моем сне помолодела, хоть и не сильно. Сестре полагалось бы быть восьми-, девятилетней, а ей около пятнадцати. Она сидит на надувном круге посреди бассейна, освещенная пробивающимся сквозь зимнюю кровлю оранжевым солнцем. Тут же и мама смотрит телевизор. Что она смотрит, мне не видно, но выражение ее лица меняется от ошеломленного до подавленного, изменения совершаются долгими, медленными циклами. Я понимаю, что смотрит она, скорее всего, на Луизу, присутствующую одновременно и на экране, и в бассейне. Глядя на маму, я вспоминаю, как неспешно меняются ее настроения, – еще медленнее, чем сейчас. Она способна оставаться ошеломленной несколько лет, а потом еще несколько – подавленной.

Наполовину проснувшись, я оглядываю комнату и не узнаю ее. Жаль, что проснулся, потому что я понял, о чем мой сон. Когда-то мама, показывая мне на видео «Барона Мюнхгаузена», сказала, что нашла Луизу в море, в жемчужной раковине. В фильме был один кадр с Умой Турман, целиком слизанный с «Рождения Венеры» Сандро Боттичелли. Мама сказала мне это, объясняя, откуда взялась Луиза. А когда я спросил, откуда взялся я, ответила, что сходила на тот же пляж и, поскольку она была терпелива, волны вынесли ей еще одну раковину. В которой был я.

Биби на четвереньках стоит рядом со мной на постели.

– Господи, все простыни мокрые.

Сновидение вышло таким живым, но, поскольку я знаю, что это был всего только сон, то понимаю – у меня подскочила температура. В то же время я чувствую, что вплотную подобрался к какому-то прозрению, теперь для меня потерянному. То, что идея порождена ознобом, вовсе не означает, будто она не верна. Меня охватывает раздражение, которое я никак не могу стряхнуть.

– С тебя же течет, Джейми. О боже!

Она права, – я лежу в луже холодного пота.

– Вылезай из кровати.

– Нет.

С каждым словом Биби раздражение мое нарастает.

– Надо переменить простыни.

И я вправду не знаю, стоит ли. Неужели это с меня столько натекло? Свешиваю ноги на пол и, голый, сижу на краю кровати. В комнате вдруг становится очень холодно.

– У нас с тобой одна комната? – спрашиваю я.

– А ты против?

– Нет. Не против, – я, кажется, наконец просыпаюсь. И, разглядев Биби как следует, улыбаюсь.

– Господи, теперь тебя трясет.

Она бежит в ванную и возвращается с полотенцем.

– Завернись. С постелью я управлюсь сама. Как по-твоему, у Джанни осталась хоть какая-нибудь прислуга? Интересно, как он добился такой преданности?

Наихудшая часть дня – это первые минуты после пробуждения. Но для меня, просыпающегося рядом с Биби, они с каждым днем становятся все более легкими. Биби – словно одна долгая конечность, изгибающаяся внутри свободной кофты, которую она надевает на ночь, рука, снабженная собственными, обвивающими меня руками. Я жду, когда глаза мои начнут различать окружающее, когда Биби медленно возникнет из белых подушек. Утыкаюсь носом в сгиб ее локтя и вдыхаю запах другого человека. День за днем я слежу, как переводная картинка на ее плече покрывается трещинками и бледнеет, капитулируя перед заменителем мыла, которым пользуется Биби. Я могу пролежать так несколько минут, делая вид, что лишен воспоминаний, поскольку все это для меня ново.

По словам Биби, в ту первую ночь я мало что потерял. Пока я валялся в жару, все отправились в ближайший городок, горнолыжный курорт под названием Курмейер, и Осано настоял на том, что сам закажет для всех еду. Очки он оставил в машине, меню прочитать не мог и потому импровизировал, выкапывая из памяти блюда, которые пробовал когда-то. Все шло хорошо, пока память не начала его подводить – вскоре после того, как подали вино. Мне повезло, что я остался на вилле, потому что, как только жар спал, я почувствовал себя почти воскресшим.

Каждое утро я вылезаю из постели раньше Биби. В самое первое из них Биби проснулась, лишь когда я плюхнулся на пол. Спросила, что у меня с коленом. Опухоль и синяк было почти уж сошли, но потом я ввязался в драку с Луизой на полу гостиничного номера, и колено опять раздулось и посинело. Я объяснил Биби, что слетел с доски.

– Лихо. Хотя вообще-то жаль. Как же мы на лыжах будем кататься?

– Ничего страшного. Перебинтую.

Мне всегда хотелось научиться кататься на лыжах.