Белый пират
Шрифт:
И пошел пир горой!
Девочки собрали остатки столовских обедов, присоединили присланные из дома пирожки и наливочки от простуды, горный мёд, чай из трав, варенье из розы, рыбка копченая!
Всё бы хорошо, только разнежишься от гостеприимства хранительниц, забудешься сладким сном или весельем – себя погубишь. Студентки выставили охрану на всех входах, включая чердак. Мы перебрались ближе к крыше, на всякий случай, и решили не спать. Сели в кружок играть в "дурака".
– Анфисовна, ты сдавай, что ли! – той, что привела гостей, отдали привилегию.
– А на что сдавать? На "доверчивого" али "переливного"?
– Эх, забыли, девочки! Петровна, стопки поставь! И рябиновку захвати!
Молодые "бабки", привыкая к будущей должности, называли друг дружку по отчествам. Анфиса – редкое исключение. Только их с Акулиной иногда называли по именам. Так удобнее, ибо зовут будущих хранительниц в основном почему-то Таньками. На курс в шестьдесят студенток двадцать восемь Татьян! Танковая дивизия какая-то!
– Лучше перцовочки, для сугреву! – распорядилась хозяйка комнаты, Ильинична. – Кровь разогнать!
– Ой, не надо, – взмолился Витёк. – Нам лучше медовой, самой легкой.
– Молчи, упырёк! Может, тебе ещё не достанется! – смеялись "бабки".
Петровна поставила перед всеми граненые цветные стаканчики. Анфиса сдала карты.
– Пики козырь!
– Поехали, други-подруженьки!
Студентки оживленно, лихорадочно веселились. Тоже нервничали. У меня азарта не хватало даже шугануть спящую камбалу. Самого клонило в сон, да нельзя. Повезло хотя бы, что они не "доверчивого дурака" выбрали.
Будущие хранительницы обожали колдовать даже в мелочах, поэтому любили игру, где не знаешь заранее настоящий вид у карты или наколдованный. Если не можешь отбиться или подозреваешь, можно не верить картам. Угадаешь обман, противник всё забирает, если масть настоящая – ты гребешь. Правило простое, но со мной играть в "доверчивого" не очень легко. При каждой ошибке я превращаюсь.
Мне от этого никаких неудобств, только потом будущие бабки долго издеваются и хихикают, прежде, чем меня выручить из собачьей шкуры. А игра-то простаивает!
Так что "переливной дурак" в нашей компании идет лучше. Перед каждым игроком ставят стопочку, наливают через одну. Если ты отбился, можешь перелить свою порцию соседу справа, если у него пустая. Или тебе нальют. Пить обязан тот, кто взял карты. Если стопка пустая, тебе нальют. Игра идет, пока питье льется по кругу, и ходы подогреваются не только наличием козырей, но и жаждой участников. Можно ведь нарочно грести карты и запивать!
– Акулинична, не мухлюй, допивай до дна!
– А ты снова бубны в пики перекрасила?
– Где, когда такое было? Я честно играю!
– Не спорьте, девочки! Я пока тасовала индикрасочку добавила! Если будет смена масти, карты позеленеют!
– Молодец, Анфиска! Беленький, а скажи, почему вы под ее окошком чаще других околачиваетесь? У меня ведь тоже коса есть! Может, тебе она приглянулась? Ну, скажи!
Вот, змеи! Знают ведь, что соврать не могу! Я после проклятья стал в беседах с дамским полом сдержанным, как какой-нибудь дипломат при шахе! Стараюсь весь базар фильтровать.
– У Анфиски третий этаж, – буркнул я. – А у тебя пятый!
Бабки-ёжки смеялись, показывая молодые зубки. Я не обижался. Просто устал сегодня, как… Просто устал. То ли на погоду мысли такие мрачные, то ли с голоду. Сейчас вроде хорошо закусили, должно отпустить, а мне только хуже. Ветер бьется в окна. В море зовет…
******
Кому интересно, в самом моменте перемены я ничего не чувствую. Это мгновенно. Если бы превратился с закрытыми глазами, удобно лежа, даже не знал бы, кто я – собака или человек. Я уже проверял. Стоя, сразу чувствуется, что касаешься земли четырьмя конечностями, да и хвостом на пробу помахать можно. Так и в первый раз я не сразу сообразил, что случилось!
Милое общение Витька с кикиморой Славичной прервал нервный стук в дверь.
– Девочки! Кощеевич! – за порог в панике влетела хрупкая Алексевна, будущая озёрница.
– Скорее, на крышу! – всполошились хранительницы.
– Невозможно! Он туда приземлился!
– В ступе, гад, прилетел! – поняла Ильинична. Ей как раз светила лесная должность и ориентировалась будущая бабка-ёжка в спорных ситуациях лучше всех. – Быстро в шкаф! – приказала она.
– Может, лучше в окно? – усомнился в надежности укрытия Витёк.
Не слушая возражений, нас в десяток рук затолкали в шкаф. Девочки, нарочито шумно обсуждая ходы, продолжали играть. Дверь зловеще тихонько скрипнула.
– Веселитесь? По какому поводу собрание за полночь?
Молодой мужской голос колол холодом. Не знаю, что чувствовали студентки, у меня сразу побежали мурашки, а Витёк старался не стучать клыками. Но девчонки держались храбро.
– У Никитичны праздник дома, племяшек родился! – убедительно нашла повод Ильинична. – Ей по этому случаю пирожки прислали, вот и отмечаем! Выпей с нами, Костя! За маленького по маленькой!
Забулькала наливка, потом раздался хруст и аханье – стакан треснул.
– Мне докладывали, радость у Никитичны была третьего дня, – холодно заметил Череп. – Что, с тех пор и гуляем? А если проверить? – он коротко свистнул.
Тут же дверцы нашего укрытия задрожали под когтями цербера. Шкафчик трясся, словно он из картона. Мы чувствовали себя в сказочке про трех поросят. Только умного братца с каменным домом нам судьба не дала!
– Нет там никого, – ленивым басом отозвалась Ильинична. – Это шкура волчья вас с толку сбила. Всякое мерещится!