Бешеный Лис
Шрифт:
– Учебный… что? – не понял Петька.
– Ну как учить будешь, что для этого надо и прочее. А для практики начинай учить грамоте Артемия.
– Да я же не учил никого никогда, – попытался возражать Петр, но Мишка решительно отрезал:
– Справишься, не дурак.
– Ладно, – как-то подозрительно легко согласился Петька и тут же перевел разговор на другое: – А ребята где? Познакомиться бы.
– С такой-то рожей?
Внешний вид у Петьки был ничуть не лучше его музыки: переносица распухла, под обоими глазами синяки, на лбу диагональная ссадина, белок одного глаза заплыл красным, правая рука до локтя в лубке.
– Так я же не свататься, при чем тут рожа? – в общем-то резонно возразил Петька.
– Ладно, попроси Кузьку, он их к тебе приведет.
– А чего не Роська? – Петр повелительно махнул рукой. – Ну-ка сбегай!
– Отставить! – Мишка сначала рявкнул команду, а потом уже задумался, как ее объяснять. Обращение с Роськой, как с холопом, взъярило его так, что он даже сам удивился. С трудом сдержавшись, Мишка объяснил: – Ростислав – такой же десятник, как и ты, приказывать ты ему не можешь!
– Подумаешь… – Петька скорчил пренебрежительную мину.
– Извинись.
– Чего извиняться-то? Перед…
– Десятник «Младшей стражи» Петр! – Мишка почувствовал, как от ярости у него начинает дрожать голос. – Приказываю извиниться перед десятником Ростиславом!
– Ладно…
– Слушаюсь, господин старшина! – поправил Мишка. Голос, оказывается, не дрожал, а пытался обратиться в рычание.
– Слушаюсь, господин старшина, – недовольно повторил Петька.
– Ну!
– Извини, Роська, погорячился.
– Бог прос…
Роська вдруг хлюпнул носом, глаза его явственно увлажнились.
– Роська, ты чего? – Мишка, чуть не выронив костыль, подтолкнул крестника к дверям. – А ну-ка пошел в сени!
Вытолкав всхлипывающего Роську за дверь, Мишка погнал, подталкивая костылем в спину, подальше от горницы, чтобы там не слышно было их разговора.
– Ну, в чем дело?
– Он – хозяйский сын… А ты… А я… Извиня-а-а…
Мишка утвердился на одном костыле, высвободил правую руку и закатил Роське пощечину.
– Я тебе приказал забыть! Забыть раз и навсегда. Каждый раз, когда замечу, что ты опять вспоминаешь, будешь получать так же, как сейчас! А если увижу, что забыть не можешь, выгоню к чертовой матери! Понял?
– П-понял. А как же…
– Будем учить вас драться без оружия. Для практики будете все время драться между собой. Даю тебе сроку до лета и приказываю: ты должен побить Петьку, побить крепко, чтобы встать не мог. И запомни: ты не Петьку бить будешь, а рабство свое. Это оно будет валяться у тебя под ногами с разбитой мордой. Наизнанку вывернись, сдохни, но победа твоя должна быть такой, чтобы он начал тебя бояться. Чтобы и в голову не пришло с тобой так разговаривать, как только что. Понял?
– Минь, он старше и сильнее.
– Старше, старше. Двух взрослых мужиков у меня на глазах ухайдакал и что-то там про старшинство гундосишь. А что сильнее, так стань сильнее его! Как это сделать – научим, а дальше все будет зависеть от тебя. Срок – до лета!
Мишка немного помолчал и добавил уже более мягким тоном:
– Меня тут тоже один доставал, Ерохой зовут. Тоже – старше и сильнее, да не один, а с дружками. Спроси у Кузьки, чем все кончилось. Иди умойся и ступай к нему. Завтра вы с Мотькой должны хорошо выглядеть, пусть он вам подберет, что нужно, или у матери спросит. Иди… воин, тудыть тебя.
Мишка вернулся в горницу к Петьке и Артюхе, наткнулся на два любопытных взгляда и заорал:
– Козлодуй хренов! Ты что творишь?! Забыл, что он уже не холоп?
– Ну забыл. Подумаешь, цаца. Переживет. Холоп хозяина должен помнить всю жизнь.
– А ну встать!
– Да чего ты разоралс…
Мишка и сам не ожидал, что тычок костылем окажется таким удачным, Петька разинул рот, пытаясь вздохнуть: удар пришелся точно в солнечное сплетение.
– Встать, я сказал!
– Ы-ы-ах.
Петька все же втянул в себя воздух и тут же двинул Мишку кулаком, но левой рукой вышло плохо. Мишка, с трудом удержавшись на ногах, вскинул костыль, ударился им о низкий потолок и треснул своей деревяшкой по голове двоюродного брата. Удар тоже получился слабым.
«Комедия: два калеки подрались. Ох, блин!»
Петька сбил-таки его плечом с ног и сам повалился сверху. Мишка матюкнулся от острой боли в раненой ноге, вывернулся из-под Петра, сел и снова размахнулся костылем. Теперь потолок не помешал, замах получился, и Петька еле успел прикрыть голову рукой.
Хрясь!
– А-а-а!
«Едрит твою, я же ему вторую руку сломал. А нога-то, уй, блин!»
В горницу ввалились какие-то бабы, Петька блажил дурным голосом, но Мишку все это уже не интересовало. Он держался обеими руками за ногу и скрипел зубами от боли, чувствуя, как постепенно намокает кровью штанина.
– Так… Что скажешь?
Дед сидел за столом, барабаня пальцами по столешнице, Мишка – в углу на лавке, привалившись спиной к стене и вытянув вдоль лавки свежеперевязанную ногу.
– Я тебе велел: уймись. А ты что? Вторую руку брату сломал! Ты что, и правда бешеный?
– Холопа Роськи больше нет, есть вольный человек Василий. – Мишка не чувствовал за собой никакой вины и не собирался каяться. – Воля ему в церкви объявлена. Того, кто назовет его рабом, Василий вправе убить, и виры с него за это не будет. Я Петьку предупредил, он не внял, нагрубил и приказу не подчинился. На нем три вины, и пусть радуется, что только рукой поплатился.
– Так… Кхе…
Дед снова забарабанил пальцами по столешнице.