Чтение онлайн

– Это вы ему скажите, - показывает на дядю мама.
– Я здесь не при чем. И мальчик - не при чем, - повернулась ко мне.
– Что там?
– спрашивает.

– Собаки, - говорю.

Мужчина подошел к дяде Эдику и потряс его за плечо:

– Товарищ.

Из горла дяди стал доноситься легкий, едва уловимый свист.

– Товарищ!
– обратился мужчина погромче, но дядя Эдик даже не пошевелился.

Мама прошептала мне в ухо:

– Поплачь, пожалуйста.

И я заплакал. Тогда мужчина ушел, а она, когда я еще ревел, специально спросила, чтобы я перестал, спросила:

– Ты любишь собак?

– Да, - пробормотал дядя Эдик, не открывая глаз; солнце сияло ему прямо в лицо, и сквозь ресницы блестели слезы.

Я вскочил и зацепился ногой за ножку стула.

– Куда ты?
– испугалась мама.

Стул упал, а я сбежал по ступенькам со второго этажа вниз, к выходу, выскочил на улицу и повернул сразу в переулок. Навстречу какая-то задрипанная корова среди роскошных особняков. Я остановился. На боках у нее кора, и - на хвосте. Прошла, даже глаз не скосила. Почему - одна, и куда одна? Зачем? Ну, и жара здесь. Вытер пот со лба и дальше бегом. Вот, подумал, коровы испугался. Ни одного человека, только дворцы, а вот последний.

– Куда ты? Назад! Иди назад!
– кричит мама вдогонку.

Оглянулся. Мама отстала. А, испугалась коровы. За последним особняком ни одного дерева дальше. Ни одного камня. Ни ручья, ни лужи. Ничего.

Бежит за мной, не она, а тот мужчина, с которым она шагала под ручку, и я понял, что ошибся: это и есть дядя Жора.

И он не понимает, как хочется побыть ОДНОМУ В ПУСТЫНЕ, как важно остаться одному пусть на минутку; разве они могут понять, если у них у всех неизвестно что в голове, вернее, не в голове, а я не знаю где.

Скатился с холма и лежу, смотрю в небо. Небо блекло-голубое, и на нем белое солнце, а земля желтая и от солнца раскалена; боюсь, что одежда моя сгорит.

Встал и повернул назад. Дядя Жора на холме у последнего дома. Увидел меня, остановился. Поднимаюсь к нему. Что-то надо же сказать. Говорю:

– Почему она одна и куда пошла?

– Мама?
– спрашивает.

– Корова, - говорю.

Бессонница

Канаву, в которой черные трубы посреди улицы, - успели засыпать, но дорогу не заасфальтировали. Мороз сковал грязь в колеях, и они похожи на мои ребра. Снег выпал, но совсем немножко, и на тротуарах его растоптали, остались одни следы от сапог и ботинок, след на следе, и так несколько раз и от снега ничего, только там, где не ходят и не ездят, он сверкает на солнце.

– Собирала окурки, - рассказывает Фрося, - и увидела... Увидела лестницу в небе и отвернулась; испугалась, на скамеечке сидели, продолжает, - безобразного вида мордовороты. Вот здесь. Очень хочу куриную ножку, а в этом ларьке продают копченых кур.
– Подходим к ларьку. Читаю: курица стоит 26 рублей.
– Даже деньги есть, - открывает кошелек.

– Ты успела получить пенсию?
– спрашиваю.

– А как же, - говорит, - я тебя сегодня угощаю, а то у тебя, Тузов, постоянно нет денег. Одну курицу, пожалуйста, - и достает из кошелька деньги.

– Через полчаса будет готова, - говорят из ларька.
– Будете ожидать?

– Через полчаса...
– с разочарованием протянула.
– Не будем, холодно ведь, а что еще у вас есть?

– Пицца с грибами, пицца с сыром, пицца с ветчиной... На витрине смотрите.

– Гамбургер - это вкусно?

– Очень вкусно, попробуйте, можно одну порцию на двоих.

– Да, пожалуйста, одну, - говорит.
– Попробуем, только разрежьте пополам.

– Обязательно, - продавщица берет нож.

– Мордовороты, значит...
– продолжает Фрося.
– Выбросила окурки в мусорную урну - и не хотела, а глянула на лестницу...

– 11 рублей.

Фрося подала сто, ей обратно продавщица протягивает 89 - по рублю; Фрося пересчитала сдачу и спрятала кошелек в сумочку. Из окошечка на картоночках подают две половинки порции. Не люблю, когда все перемешано, а она любит.

Попробовала.

– Вкусно, Тузов, - говорит.

И я откусил. Когда есть хочу, все вкусно.

– Продолжай, - прошу Фросю.

– ...Лестницу, - повторяет она, - снова отвернулась, на скамейке с краю оставалось место, я присела, рядом - самый большой и страшный разбойник, обняла его, а ты усмехнулся.

– Куда ты идешь?
– спрашиваю.

– Переходим дорогу, - удивляется Фрося.

– Ты не видишь, что милиционер на автобусной остановке у всех подряд проверяет документы?

– Ну и что?
– говорит.
– Я их не боюсь. Потом ты дал мне банан, я начала есть его...

– Ну, так я боюсь!
– хотел прошептать, но так получилось, что заорал и побрел по улице наискосок.

Будто по ребрам своим иду; спотыкаюсь о замерзшие комья глины. Откусывал от гамбургера и жевал, и с каждым шагом оглядывался, пока Фрося меня не догнала.

– Но это был не банан, а дым; когда я распечатала шкурки, он буквально повалил, и я его ела, ела, торопилась съесть, потому что он ускользал изо рта. Я ела его и заплакала, а ты украдкой от меня смеялся и катался на качелях на дереве. Листья с дерева опадали, иногда охапками, и за ними все дальше продвигалась, опускалась с неба лестница. Я съела дым, и меня раздуло; тогда ты взял меня за руку, и мы вошли по ступенькам в Загс; я и оттуда в окне увидела, как лестница раскачивается, как качели...

Шагали между домов. Гамбургер в моих руках остыл на морозе, и пальцы озябли, я быстро его съел, а она свою половинку держала перед собой почти не тронутой и продолжала:

– У меня загорелся лоб, я его - к бетонному полу. Ты скорее на второй этаж в женский туалет, тогда - сбросила с себя обувь, чтобы ты не услышал, как я ухожу, и - на цыпочках к выходу - едва разминулась с двуглавым орлом...

Я не вытерпел и говорю:

– Ешь, холодный - невкусно, а у тебя сегодня праздник.

– Да, - согласилась она, и - с набитым ртом: - Очень хотела есть и укусила двуглавого орла - теперь знаю, что у них куриные ножки...