Чтение онлайн

— Что-то я не припомню за тобой такой нервозности, — сказал Степан Карпович. — Чтобы взять и выстрелить. И где? В помещении собственной фирмы.

— Пьяный был, Степан Карпович, мы пили всю ночь…

— Заткнись, — перебил он меня сдавленным голосом. — Не будешь говорить правду, лучше заткнись. Я обещал следователю, что пальцем тебя не трону.

Степан Карпович поднялся.

Сунув руки в карманы пиджака, отошел на несколько шагов от стола, за которым мы сидели. Какое-то время постоял ко мне спиной.

— Ты врешь, — сказал он, не оборачиваясь. — И за это поплатишься отдельно.

Я молчал, как он и просил.

— Думаю, вы снова подрались. Кишка у тебя заиграла, вот ты и выстрелил, — ронял он через плечо. — Я тебе обещаю, что сделаю всё, что можно… и чего нельзя. И в тюрьме тебе небо будет с овчинку.

Он ушел. Мы больше не виделись.

Моим пребыванием в СИЗО Степан Карпович почему-то не озаботился. Я сначала думал: ждет, пока минует сорок дней со дня смерти Антона. Но сорок дней прошли, а небо с овчинку не настало. Возможно, Степан Карпович решил дождаться результатов расследования. Чтобы исполнить обещанное со спокойной совестью. Следствие, правда, движется необъяснимо медленно, несмотря на то, что затронуты интересы Литвиновых, а подозреваемый полностью признает свою вину.

Как бы то ни было, пока я живу — грех жаловаться.

Аня узнала о случившемся из «Вечернего Любореченска». Трагическое происшествие в «Плите» газеты освещали на первых полосах. Вышла на старшего опера СИЗО: его свояченица долгое время работала в «Марфе» бухгалтером.

Через старшего оперуполномоченного — старшего кума, как их здесь называют, можно многое уладить. Деньги на мой «грев» Аня выручила с продажи квартиры — той самой, возле Дворца пионеров.

Камеру на троих, одну из лучших в СИЗО: душ, бойлер, «сидячий» унитаз, отгороженный плотной ширмой, — я делю с безобидным Юрой Шумаковым, мелким банковским служащим, обвиняемым по 228-й «наркотической» статье. Третий наш сосед, Гена Терехин — Теря, недавно убыл по этапу. Тот был прожженный. Вторая ходка за тяжкие телесные. Мог вести долгую непринужденную беседу за жизнь на тюрьме и на воле, спрятав за щеку «мойку» — лезвие, вытащенное из одноразовой бритвы.

Я пробовал. Пристрою и начинаю пересказывать таблицу умножения. Обычно где-то на «пятью пять» во рту солонеет от крови.

Теря объяснил главное: если кинут в пресс-хату, резать нужно не их, а себя. Тогда есть шанс, что не тронут. Но об этом рано думать. В нашем СИЗО пресс-хат нет.

Мобильный телефон спрятан под корпусом телевизора. Всего-то два винта ослабить. Но и это я пока не приноровился делать быстро. Попадусь, телефон отберут — здесь это ходовой товар. Придется Анечке передавать мне новый.

Звонил маме. Надеюсь, она не проговорится об этом Коломийцу, когда тот снова ее вызовет. Я-то предупредил — но Коломиец ушлый. Как назло, поговорить нормально не удалось: только мама взяла себя в руки и перестала плакать, загремели двери в отсек — кого-то привезли. Успел сказать, что не стрелял в Антона умышленно. Что-то я должен был ей сказать.

Аня познакомилась с мамой и несколько раз ездила к ней домой. Похоже, они нашли общий язык. Передавала мне как-то привет от Зинаиды.

С Анечкой у нас было уже два свидания. Неофициальных. В официальных следователь Коломиец отказывает и ей, и маме, поскольку это «не отвечает интересам следствия». Для такого рода встреч — в обход интересов следствия — в СИЗО отведен читальный зал с отдельным от библиотеки входом. Пластмассовый журнальный столик, раздвижной диван, вкривь и вкось обтянутый красным бархатом. На стенах знакомые лица в два ряда: Толстой, Достоевский, Пушкин… Не думал, что буду признаваться женщине в любви на виду у всех.

Только бы получить колонию-поселение. Тогда моя женщина сможет быть рядом.

Нет счастья вкуснее, чем Анино тело.

Через девять месяцев, если все пойдет как положено, у нас родится ребенок.

Вчера от нее пришла эсэмэска. Влад хочет поговорить со мной наедине.