Чтение онлайн

Впечатление, что потерял жениха, слишком важного для меня человека: Венсана.

1987. Венсан: ничтожество его лица, его одежды, его жизни. По ночам изучает историю хрусталя и фарфора, встает в семь утра, чтобы идти на занятия по продаже товаров на дому, во второй половине дня обходит квартиры, вечером идет напиваться пивом и мескалем в «Зорро», бар для забулдыг на «Бастилии».

Рождественский вечер, героин и алкоголь, я танцую, не отрываясь от губ Венсана.

Венсан говорит мне, когда я оплачиваю счет после того, как мы проглотили оленину с кровью: «Триста пятьдесят франков, чтобы поужинать со мной, значит, ты либо любишь меня, либо ты богатый, либо у тебя нет никакого понятия о деньгах». Он кладет счет в карман, чтобы показать своей матери.

Чтобы мне подрочить, Венсан принуждает меня грезить вслух о любовницах, которых у меня не было. Конечно же, он видит в мечтах мою сестру, заставляет меня ее описывать, просит меня, чтобы она с ним встретилась, чтобы я отдал ее ему.

Забыл написать о случае, когда Венсан был в слезах, самое главное: идя рядом с ним обратно в самом низу Елисейских полей, не поворачиваясь к нему, я почувствовал, как меня, уверенного, что я больше его не люблю, внезапно охватывает необычайный любовный порыв, заставляющий взять его на руки - при том, что я не осмеливаюсь на него смотреть, - и сильно прижать к себе. Но в эту минуту у меня такое ощущение, что то, что я сейчас сжимаю, не имеет никакой плотности: это, конечно, не кто иной, как Венсан, которого я сжимаю в своих руках, но это даже не я сам, это, скорее, символ или призрак любви, которая у меня была к Венсану, и он до того истощен, что я больше ничего не могу с ним поделать, он тает меж моих рук, все еще веря, что они его держат.

Как-то на днях, звоня Венсану, я попадаю на его мать, она говорит мне: «Это Эрве? Вы позволите задать вам один вопрос?». (Я заранее начинаю дрожать). «Первая буква вашего имени произносится с придыханием?». Я отвечаю, что не имею никакого понятия. Она спрашивает: «Ну, ставят ли перед вашим именем соединительную согласную?». Так как я остаюсь с разинутым ртом, она добавляет: «Понимаете, мы чуть было не нарекли именем «Эрве» брата Венсана, мы даже звали его «Эрве» целых три дня, но эта проблема с придыхательным звуком оставалась для нас неясной, и, в конце концов, мы дали ему имя «Грегуар», но теперь я об этом жалею... Ладно, передаю вам Венсана».

Было условлено, что вчера я должен был ужинать у Бернара вместе с Венсаном, и что потом мы оба останемся спать на разложенном у камина диване. Венсан заявляется полдвенадцатого ночи с душераздирающей историей, объясняющей его опоздание. Я вдруг вижу его глазами Бернара: влюбленный взгляд мутится от реальности. Мы быстро расстаемся; у меня больше нет желания ехать с ним на остров Эльба.

Ужасно влюблен? Разве не служит любовь поводом для отчаяния?

Венсан касается кончиком языка моих губ, потом едва касается им моего языка: только это, ничего больше, одно потрясающее мгновение.

Однажды вечером, - в тот день по-настоящему похолодало, - у нас была назначена встреча в семь часов перед кинотеатром «Сен-Жермен», мы собирались посмотреть «Дурную кровь» [9] . Я за стойкой кафе пью чай, вижу его за окном на скамейке; наконец, он меня замечает, поднимается, на нем куртка с меховым воротником, в руке скейтборд. Он кажется довольно оживленным. Он говорит мне, что забыл все случившееся прошлым вечером и просит рассказать ему о том фильме, который мы вместе смотрели несколько дней назад, «Вне закона» [10] . Я счастлив, что смотрю вместе с ним этот новый фильм, который хотел посмотреть вместе со мной Т.: потеря сознания во время падения с парашютом, сумасшедший бег под песню Боуи, разговаривающий мертвый чревовещатель... Счастье. Мы идем ужинать во вьетнамский ресторан на рю Пренсесс. Он говорит мне, что должен пойти на какую-то вечеринку, я прошу его все-таки заглянуть на несколько минут ко мне, мы раздеваемся и ложимся в постель, он говорит, чтобы я не трогал его член, он сам подрочит мне при условии, что я не буду на него смотреть, я закрываю глаза, приоткрываю их: он вытянул ко мне ладонь, приблизив ее к моим векам, их не касаясь и отбрасывая на них тень; в какой-то момент - я не знаю, чем именно, губами или языком, - это всего лишь какая-то секунда, - я чувствую, что он пробует мой член. Я кончаю, говоря ему: «У меня нет права на тебя смотреть, но ты же на меня смотришь?». Уходя, он становится на колени, чтобы потереть мне член меховым воротником своей куртки, он говорит, что одолжил ее у Флоранс, и теперь она, не зная того, будет кутаться в запах моего члена.

Настолько запоздал в этой тетради, что должен теперь рассказать о двух вечерах с Венсаном, каждый из которых словно обратная сторона другого. Несколько дней до первого вечера я не переставал спрашивать себя, как прийти ему на помощь, я даже проконсультировался с Эди, психиатром, который выдал ему свидетельство о годности к службе, и мы пришли к заключению, что ничего нельзя сделать. Когда настал тот день, я, - найдя его опустошенным незнамо каким наркотиком, одетым, как сутенер, ошалевшим после кинотеатра и задающим мне вопросы семилетнего ребенка, а потом пускающим слюни в ресторане, не в силах притронуться к блюду, которое он, веря, что голоден, заказал, - бросаю его на Елисейских полях на станции метро «Франклин-Рузвельт» и иду дальше пешком до своей станции «Клемансо». На пересечении одного из коридоров он вываливается мне навстречу и говорит, что так расставаться нельзя. Уходя, я подумал, что больше никогда не увижу Венсана, каждый шаг между этих двух станций еще на одну отметку опускает железный занавес между нами. Я говорю ему, что принимаю то, что наши отношения не удались, но они перешли приемлемые границы. Мы прислонились каждый к своей стороне туннеля, меж нами идут группы путешественников. Венсан снова уходит. У меня внезапный прилив доброты. Отправляюсь на его поиски: тут три возможных пути по коридорам, в двух первых его нет, в третьем он оказывается прямо передо мной, я спрашиваю себя, узнает ли он мои шаги, он не оборачивается, я говорю ему: «Венсан?» и замечаю, что он в слезах.

Одним прекрасным утром я направляюсь в лавку, в которой сначала увидел, а потом возвращался, чтобы увидеть вновь, пресытиться и потерять интерес к этой столь понравившейся мне картине, на которой изображен юноша с хмурым лицом, в черном костюме, - он заставляет меня думать о Венсане, - лежащий на голом плиточном полу и чертящий мелом непонятные линии. Я много дней прохожу мимо и вижу, что картина исчезла с витрины. Но мое веселое настроение заставляет меня думать, что удастся воспротивиться ожидаемому разочарованию, и я захожу в лавку. Торговца нет, его замещает некая женщина, которая меня никогда не видела. Я начинаю с того, что спрашиваю цену другой картины, а также о том, могу ли пройти вглубь магазина, который представляет собой тесный коридор с увешанными стенами. Вскоре я замечаю очень большую картину, самую большую, она стоит на полу и повернута к стене. Я жду, когда женщина повернется ко мне спиной, чтобы небрежно перевернуть и узнать картину: в уголке прикреплена маленькая красная табличка, которую я сразу же прячу в кармане. Я окликаю продавщицу: «А эта вот сколько стоит?» - «Ах, эта, она уже продана». Я спрашиваю: «Какому-нибудь антиквару?» - «Нет, она скоро отправится за границу; почему вы спрашиваете? Она вам нравилась?». Я выхожу из магазина подавленный.

Такое сильное желание смотреть, как Венсан танцует, - (я пьян), - как он качается на своих волнах.

Последний вечер с Венсаном. Он добавляет в шампанское водку, говорит, что принимает антибиотики, он смертельно устал, ктомуже он подхватил какую-то дрянь, он говорит о той штуковине, которая у него на ступнях и которую он в прошлый раз от меня скрыл, он сходил на прием к районному дерматологу, это грибок, который он вовремя не успел обработать, я не должен к нему прикасаться, это не так уж заразно, но лучше поостеречься. Он спрашивает меня, хочу ли я посмотреть на его бляшки, я говорю, что да, он разувается и говорит мне: «Тебе показать самую уродливую ногу или другую?», я отвечаю: «Самую уродливую». Он снимает носок, хватается за ногу и показывает изгиб ступни, усыпанной красными сочащимися пятнышками, смазанными мазью. Потом поворачивается и приподнимает свитер, чтобы показать мне бляшку посередине спины. Он говорит, что это СПИД, он пойдет и ограбит банк: либо его завалят во время налета, либо он заберет бабло и пустит по ветру. Мы собираемся ужинать. Он возвращается вместе со мной, но собирается уходить, у него скоро встреча с каким-то типом из налоговой по поводу небольшой работы в сентябре, он хочет выглядеть в форме, я настаиваю, чтобы он все-таки поднялся, хотя бы на пять минут, он вежливо уступает, он говорит, что я камикадзе. На постели он сворачивается калачиком в моих объятьях, я тихо ласкаю его тело, он очень горячий. Утром я просыпаюсь с огромным отвращением. Я меняю все постельное белье. Я сыплю на себя противогрибковый порошок. Я назначаю во второй половине дня встречу с дерматологом, я лгу ему, говорю, что случайно переспал с парнем, которого, вероятно, больше никогда не увижу, с которым у меня нет никакого способа связаться, я описываю ему бляшки Венсана, он утверждает, что ни один грибок в мире никогда так не выглядел.

Венсан отказывает мне в помощи: когда мне удастся на него обидеться? Я дрожу от уныния. От этой печальной очевидности: что больше всего я люблю того, кто больше всего меня оскорбляет. Перейти от этого к явному мазохизму, гораздо легче переносимому, чем мазохизм абстрактный?

Вечер с Венсаном. Он оживлен. Я рассказываю ему о своей последней интрижке, показываю фотографии мальчика, я замечаю в его взгляде что-то новое, он немного ревнует, он говорит, что этот мальчик похож на маленького поросенка. Он рассказывает мне о своих приключениях с девочками. Послезавтра у него трехдневка, он перестал бриться. Спускаясь по лестнице, он чуть поворачивается и спрашивает: «Так мы отправимся в путешествие вместе?». Отвечаю, что мы обсудим это за столом. Мы идем в бразильский ресторан, куда я должен был привести его в прошлый раз, в тот неудавшийся вечер. Мы немного говорим о том вечере, хотя я решил этого не делать: я говорю, что, вероятно, сам