Библиотекарь
Шрифт:
Библиотека Шульги брала на себя хлопотное обязательство по утилизации, разумеется, не даром, а в обмен на Книгу гореловской читальни.
– Что ж, еще раз поздравляю с победой, – сказал Ковров.
– Старая закалка, Тимур Геннадьевич, – грустно приосанился Тимофей Степанович. – Новичков-то у нас мало, почитай с невербинской битвы лямку тянем.
– Да, Марченко был неопытен, не учел, что с вами опасно связываться, – согласился Ковров. – Серьезно воюете… – он с хрустом зевнул. – Теперь по поводу этой засады на предполагаемых убийц библиотекаря Вязинцева и исчезнувшего читателя Шапиро… В зависимости от последствий Совет вынесет отдельное решение и тогда же определится буква взыскания. Это еще, думаю, не скоро, занимайтесь своими делами, вас уведомят.
Ковров величаво похромал прочь. Но через несколько шагов он обернулся, встретился со мной взглядом, шутливо погрозил пальцем и произнес:
– Больше не убегай!
Разумеется, мне не понравился этот жест и глумливый тон, но конечный смысл всего настиг меня позже, спустя несколько часов в нашем «рафе» по дороге домой.
События запомнились мутно, словно я наблюдал за ними сквозь полиэтиленовый кулек. Наблюдатели унесли наших мертвых товарищей. Мы же погрузили лежачих раненых в автобус – остальные дошли сами – и развезли по больницам, сопроводив необходимыми легендами, объясняющими все эти переломы, порезы, ушибы, сломанные носы и выбитые зубы.
Доброволец от Буркина, один колонтаец и Гриша Вырин сразу попали на операционный стол. У тех были тяжелые черепно-мозговые травмы, у Вырина – позвоночник. Луцис вроде отделался легким сотрясением мозга. Там же, в травматологическом отделении, остался и Сухарев с довольно сложным переломом руки, и Анна Возглякова с трещиной в ключице.
Маргарита Тихоновна категорически отказалась от врачей, заявив, что рана ее хоть и выглядит плохо, но в сути пустячная. Спорить с ней не представлялось возможным.
Я спросил, как же сообщить родственникам Пал Палыча, Ларионова и Провоторова о смерти близких. Ответ Маргариты Тихоновны пролил свет на контингент читален – семейные там были скорее исключением, чем правилом. Пал Палыч и Ларионов жили холостяками, Провоторов вырос без родителей, его воспитала бабушка, которая давно умерла. Получалось, горевать о погибших было некому, кроме своих читателей.
Колонтайские товарищи собирались возвращаться, и мы пересели из автобуса в наш «раф», еще раз поблагодарив за помощь. Говорила Маргарита Тихоновна, а мы в такт кивали. Их старший хмуро ответил: «Долг платежом красен».
Лица Вероники и Светланы были спокойными и, я бы сказал, одухотворенными. Я думал сказать им слова утешения, но не нашел подходящих. Возгляковы простились с нами и уехали на мотоцикле сразу после колонтайцев.
Бодрился носатый Гаршенин, глядя на свежие гипсовые культи, и часто повторял: «На мне заживет, как на собаке…»
Его временно поселили на квартире у Маргариты Тихоновны. Затем мы развезли по домам Иевлева и Кручину и уже вшестером поехали ко мне.
Тянулся прежний разговор. Марат Андреевич утверждал:
– Не исключено, что мы пару-тройку шульгинских орлов кокнули.
– Точно! – соглашался Тимофей Степанович. – Там весьма настырные ребята попадались, крепко рубились. Наверняка, Ковров остановил сатисфакцию, потому что только его бойцы и остались.
– А это означает лишь одно, – заключил Марат Андреевич, – мы нажили себе серьезных врагов…
Я переживал, что широнинцы косвенно винят меня в ранении Вырина. Жаркие слова Маргариты Тихоновны показали, насколько я ошибался: «Алексей, даже не думайте об этом! Как вам вообще подобное в голову пришло!»
Меня долго наперебой расхваливали, хотя, я думаю, все прекрасно понимали, что мой «подвиг» обусловлен не храбростью, а случаем.
– Я так за вас испугалась, – взволнованно говорила Маргарита Тихоновна, – когда увидела, что этот Марченко к вам прорвался… У меня сердце обмерло, я бы не пережила, если бы с вами что-то случилось!
– Еще чего! – отвечал ей Оглоблин. – Алексей-то у нас герой! Вон как звезданул Книгой!
– Да, он – настоящий молодец, – подхватила и Таня.
– Я же говорил, родство не пропьешь! – радостно восклицал Тимофей Степанович.
– Хорошо, что все обошлось и вы не растерялись, – кивал Марат Андреевич.
Потом восторги утихли, мы ехали молча. Начался пасмурный понедельник, на лобовое стекло сеял редкий дождь, и скрипучие «дворники», похожие на сдвоенный метроном, размазывали капли.
И вот тогда совсем по-другому вспомнился неотвратимый, словно маятник, палец наблюдателя Коврова. Я с неожиданно нахлынувшим отчаянием осознал, что именно этот мерно кивающий палец и был самым страшным из произошедшего со мной за последние дни. С него начинался новый ритм иного мира, из которого, по всей видимости, выскочить можно было только в мир потусторонний, причем через весьма болезненные двери. За ночь из свидетеля я превратился в полноправного соучастника бойни. Меня повязали кровью. И за нее в свое время еще будет предъявлен счет. «Никуда не убежишь» – вот о чем предупреждал, на что указывал тот палец…
За моей спиной вдруг тихонько заплакала Таня Мирошникова. Шумно высморкался Тимофей Степанович, тяжело вздохнул Федор Оглоблин, потерявший друга и тезку «наоборот» – Ларионова. Украдкой поднесла платок к единственному глазу Маргарита Тихоновна.
Марат Андреевич потер ладонями виски, подняв дыбом волосы:
– Действие Терпения кончилось, – с горькой улыбкой пояснил он. – Наступили живые человеческие эмоции. Ничего не поделаешь, будем горевать…
Слава Богу, никто не догадывался, что я скорблю о себе, а не о погибших.
ДОМА
Вечером состоялась очередная неприятная беседа с Маргаритой Тихоновной. Под конец я снова взвинтил себя до орущего шепота. Нервы у меня за минувшие сутки сдали. Полдня я раз за разом прогонял в памяти минувшие события, отполировав их до идеально круглого состояния ужаса. Весь жуткий враждебный мир отражался только в этой выпуклой искаженной перспективе.
Я все просил отпустить меня, Маргарита Тихоновна терпеливо напоминала о нашей прежней договоренности, из которой я не выполнил половину – Книга Памяти осталась не прочитанной.