Библиотекарь
Шрифт:
Я свыкся с видами из «окон». У «ночного проспекта» я обычно читаю. А пишется лучше возле «утреннего Кремля» – там письменный стол. В сути ничего не изменилось с тех пор, как Полина Васильевна Горн впервые привела меня в бункер – бывшее книгохранилище. Тогда я еще мог выходить отсюда…
Я гляжу на унылый пейзаж в деревянной рамке, и передо мной встает берег иной мутной реки со скользкими берегами. Если повернуться к воде спиной, пройти минут десять руслом оврага, то можно подняться к обугленному частоколу. Ничто не напомнит о недавнем поселении, героической обороне сельсовета, крови и смерти. Стал пепелищем сельсовет, а глубокий овраг – братской могилой, навсегда укрывшей тела тринадцати широнинцев и без малого семидесяти читателей-терпил…
Упершись руками в низкий подоконник, словно исподлобья смотрел я, как под надзором хмурых работниц победители уносили с подворья трупы. К вечеру умерли все тяжелораненые – днем стонали, просили пить, метались, а на закате успокоились, затихли. Этих тоже снесли в овраг.
Горн, отпустив денщицу Машу, самостоятельно выпотрошила сумки. В одной обнаружился портрет. Горн с хрустом его взломала, в нетерпении раздавив стекло каблуком. Ударами о стол выбила осколки. Выпала фотография и закружил над полом легкий бумажный листок с надписью «Опечатки»…
В ДОМЕ ПРЕСТАРЕЛЫХ
На следующий вечер «уазик» с красным крестом на борту домчал нас к Дому престарелых. Дороги я не запомнил. Всю ночь и полдня я проспал. Невзрачный облупившийся кузов скрывал вполне комфортабельный салон, оборудованный лежанкой, креслом и откидным табуретом. Горн великодушно уступила мне лежанку, сама заняла кресло, а денщица Маша пристроилась на табурете. Горн сразу принялась за Книгу Силы. Бдительная Маша продолжала меня сторожить. Я перестал бороться с усталостью и отключился.
Очнулся днем. Горн снова читала. Я тайком понаблюдал за ней, потом задремал, пока не был разбужен звонкой болтовней – Горн общалась с бессонной Машей. После Книги Полина Васильевна явно ощущала необычайный прилив сил. Какое-то время старуха развлекалась небольшими кружочками фольги, которые с увлечением сминала вдвое или вчетверо, в зависимости от размера, и выкладывала рядком на широком подлокотнике кресла. Потом крутила в руке мягкий, точно из пластилина, стержень, похожий на крупный гвоздь, податливо принимавший формы каждого нажатия узловатых пальцев. В ридикюле заиграл дурашливый марш. Горн вытащила мобильный телефон и ликующе сообщила:
– Везу!… Сюрприз!… Не угадала!… Внука!…
Отодвинув шторку, старуха долго смотрела в окно. Краем глаза я видел летящую ровную белизну, напоминавшую надоблачный полет.
– Намело за ночь… – заключила Горн. – Зима…
– Проснулся, – вдруг хрипло сказала Маша.
Горн сразу повернулась. Лицо ее озарила улыбка:
– Алешка! Хорош дрыхнуть!
Она склонилась к подлокотнику, прицелилась и щелкнула ногтем, точно играла в «чапаева». Слетевший комок фольги, ощутимо врезавшийся мне в щеку, оказался сплющенной монетой.
– Вставай, поднимайся, рабочий народ, – обстреливала меня расшалившаяся старуха. – Огонь, батарея, пли!
– Прекратите, Полина Васильевна, – сердито сказал я. – Больно же!
Горн залилась радостным смехом:
– Жрать хочешь? Машка, подай ему! Не жадничай! Это такой парень! Сокровище наше! Кровиночка!
Денщица протянула мне бутерброды в промасленном пакете и налила из термоса стакан чаю. Голода я не испытывал, но послушно сжевал кисловатый хлеб с жилистой копченой колбасой.
– В туалет надо? – заботливо осведомилась Горн.
Я подумал и кивнул.
– По-большому, по-маленькому? – она подмигнула денщице, та стукнула кулаком по перегородке, разделявшей кузов и кабину: «Люся, притормози!»
«Уазик» вильнул к обочине и остановился.
– Только не убегай, – попросила Горн. – Все равно догоним… И накинь что-нибудь… Похолодало… Ты не ответил… Дать бумажку?
– Не надо… – процедил я.
– Ну, как знаешь… Маша, сопроводи…
Заснеженная степь окатила студеной волной. Маша пропустила меня вперед и вылезла следом. Я, чуть покачиваясь на шатких спросонья ногах, пристроился возле заиндевелых зарослей репейника.
Маша, не отводя оцепеневших сторожевых глаз, одной рукой подобрала полы ватника, второй приспустила штаны и присела неподалеку. Между грубых подошв ее сапог с журчанием потекло желтое сусло. Маша вдруг спросила:
– А ты, это… Правда, Мохов?
– Да, – не моргнув сказал я. – Алексей Мохов.
– На Елизавету Макаровну похож… – голос денщицы как-то сразу подобрел и утратил злобную хрипотцу. Она подтянула штаны и оправила ватник. – Пойдем, родненький… А то не ровен час застудишься…
Со священным трепетом ожидал я увидеть кипящий грозной жизнью Вавилон, несокрушимую крепость ветхих амазонок, а мне открылась запустелая советская богадельня – длинный трехэтажный барак красного кирпича, опоясанный бетонными плитами забора с облезшими тюремными воротами.
Дверцу «уазика» распахнула толстая баба в дубленке, накинутой, как бурка, поверх медицинского халата. Лицо у толстухи было вполне красивым, но непропорционально маленьким, словно изящная карнавальная маска, надетая на свиное рыло с множеством подбородков и оплывшей шеей.
– Добрый день, Полина Васильевна! – радостно выдохнула она. Меня удостоили осторожным поклоном. – Как дорога, Полина Васильевна?
– Нормально, Клава… Нормально… – Горн оперлась на протянутую ей руку и вылезла из машины. – Докладывай, как вы тут… Поживали…
Я от души порадовался, что наш приезд не вызвал ажиотажа. Меньше всего я желал оказаться в центре ликующей или, наоборот, мрачно-насупленной толпы престарелых фанатичек, о жестокости которых слагались легенды…
А толпы, собственно, и не было. По дорожкам небольшого парка между присыпанными легким снежком клумбами шаталось с дюжину старух в одинаковых старомодного покроя каракулевых шубах. За ними приглядывали няньки-надзирательницы. Всего я насчитал около двух десятков боеспособных обитателей, включая приветственный эскорт из восьми молчаливых охранниц. Гарнизон был невелик даже по меркам самой заурядной читальни.