Чтение онлайн

Наутро я встал, а дверь бункера уже не открывалась. Не веря случившемуся, все аукал: «Эй, кто-нибудь!», «Маша! Тут засов заклинило!». Никто не пришел. Тряс дверь, но вскоре бросил – сотрясался только я.

Накатила мучительная желудочная паника. Я выхватил из-под тахты «утку». Присел на корточки. В лихорадочных поисках бумаги вывернул ящики стола. Посыпались тетради. Я отщипнул из подвернувшейся несколько листков, утерся.

Полегчало. Взялся за освобождение с новыми силами. С разбегу штурмовал телом неподатливую дверь. Надрывно, не щадя связок, кричал: «Полина Васильевна!». – Вначале грозно: «Я требую!», – затем жалобно: «Прошу вас!», – и снова грозно: «Приказываю, откройте! Я Алексей Мохов!».

Тщетно. Я сорвал голос, расшиб оба плеча. Обессилев, лег на спину и колотил ногами в дверь. Прекратил, когда отбитые ступни спеклись от боли.

Осенило: все подстроено, за мною тайно наблюдали! Конечно же! Это и был экзамен на должность «внука», а я сделал максимально возможное, чтоб провалить его. Бесноватые вопли, спущенные штаны, расстройство кишечника, корчи на полу. Ужасно. На свободу и власть мог рассчитывать только отважный узник. Трус и ничтожество не заслуживал снисхождения – так решили старухи. Я чуть не застонал от осознания непоправимости.

Нужно было срочно исправлять позорное впечатление, которое я произвел на тайных соглядатаев. Причем, чтобы они не поняли, что я раскусил эту игру.

Я призвал на помощь былое актерское мастерство. Устало рассмеялся, приосанился, сплюнул на пол, произнес: «Вот, сволочи…», – кажется, прозвучало хорошо. Крепко, с презрительной хрипотцой. Мужественный веселый человек ради собственной забавы покривлялся перед дверью и перестал. Подумаешь, ну, справил нужду – дело-то обычное. А теперь наружу вылез истинный несгибаемый характер. Эдакого парня разве испугаешь одиночной камерой. Он сейчас отожмется от пола, потом за стол сядет и начнет тетради листать…

Их было шесть – черная, голубая, серая и три коричневых, – древние, из незапамятных советских времен тетради, в клеенчатом переплете. Таких я давно уже не видел. Они исчезли с прилавков много лет назад.

Черная оказалась початой. На обложке от руки кто-то написал: «Для кулинарных рецептов». Внутри тетрадь была разделена на главы. «Первые блюда», «Блюда из мяса», «Блюда из рыбы», «Десерты», «Салаты», «Напитки». Рецептов не было, сразу после заглавия шли чистые листы.

Коричневые тетради были нетронутыми, но я тщательно их просмотрел до самого типографского верлибра на заднем форзаце:

В серой тетради цена была перечеркнута и написана новая, чернилами – 1,65 коп. Ниже стояла подпись того, кто зачеркнул старую цену.

В голубой тетради лежал лист отрывного календаря за девяносто девятый год, четырнадцатое октября, четверг. На лицевой стороне была какая-то астрологическая чушь:

Из любопытства я перевернул клочок, и мое сердце будто рванули вниз, распарывая внутренности. Вот что было напечатано крошечно-муравьиным шрифтом:

Кровь горячими спазмами окатывала голову. Я склонился пониже над столом, опасаясь, что на лице проступила гипсовая маска ужаса. Долго не мог отдышаться. Воздух перехватило, словно окунули в прорубь. Слава Богу, я полагал, что за мною наблюдают, и ничем себя не выдал, сдержался. Я слишком хорошо знал, что означает в громовской терминологии слово «Покров»…

Листок, залетевший из прошлого тысячелетия. Он всегда передо мной. Черная метка и бессменный календарь. В бункере с первого дня застыло 14 октября, вечный Покров…

Утихли кровяные пульсы в голове, восстановилось дыхание. И колотящееся сердце потащилось назад, застегивая на болезненную змейку второпях разорванное нутро. Я заставил себя поверить, что календарный лист не изощренное послание Горн, а глупая случайность, недоразумение.

Меня отвлек зарокотавший в стене невидимый механизм. Я стремглав подбежал к заслонке. В нише стоял поднос с едой и чистое фаянсовое судно, пахнущее хлоркой.

Я для порядка покричал в подъемник: «Откройте, откройте!», – лишь ойкнуло жестяным эхом в шахте.

Вытащил поднос: пюре с котлетой, салат и чай. Голода не было, но я поел. Спокойно, с достоинством, позируя наблюдателям.

Затем поставил в нижнее отделение ниши «утку», полную разжиженного страха, а на верхнюю половину – поднос с пустыми тарелками. Прикрыл заслонку. В стене заскрежетали шестеренки, скрипнул трос…

Я еще долго играл на публику – хорохорился, вслух дерзил, чуть восстановились связки, горланил песни – словом, изображал бесшабашного удальца. Разве что спал при включенном плафоне. Я попробовал без света, но космическая темнота бункера сразу превращалась в безвоздушный страх. Это было выше моих сил.

Я украдкой изучил потолок, стены, фальшивые «окна», вклеенные фотообои и нигде не нашел скрытых шпионских устройств. Кроме дверного глазка, ничто не смотрело внутрь бункера, поэтому «спектакли мужества» я ставил перед дверью.

Катились одинаковые дни, разнящиеся лишь гарниром. Никто не восхищался отважным узником, не посылал ответных сигналов, из которых он бы мог предположить, что его поведение оценено. Лишь безучастный подъемник исправно, четыре раза в сутки поставлял мне пищу и судно.