Чтение онлайн

– Прикольно, – соглашается Стёпка. – Но иногда хочется капельку свободы, понимаешь…

– Ещё бы не понять, – усмехаюсь. – Но лучше быть на твоём месте, чем на моём. Я ж говорю, опарыш с катушек сегодня слетел. Мало того, что голы на воротах вертел задом, так ещё отвёл меня в сарай, вручил молоток и велел ему голову размазать.

Глаза Стёпки под линзами очков увеличились вдвое.

– Правда что ль?

– Агааа. Не знаю, кто его укусил. Он с утра не в себе. Ходит по дому, говорит какие-то странности, впрочем… – я прищуриваюсь и вдруг вспоминаю. – Утром он сказал, что на меня набросится зубная паста, и она правда выплюнулась из тюбика прямо на палец. А вообще, он ходит, сумашедше улыбается и… просит убить его молотком, – последнюю фразу я произношу, пожав плечами.

– Может, его психиатру показать? – хмурится Стёпка.

– Если завтра не прекратит, то я серьёзно поговорю с мамой насчёт этого, – киваю. Мы уже выходим из лесопосадочной полосы. – Мне сейчас и так дома достанется, что не вернулся к ужину.

Мой папа ко всему относится с юмором. Если между нами и мамой проскакивала искорка раздора, он обычно отодвигал газету «Спорт-Экспресс», которую читал, и его лысеющая голова обязательно вставляла какую-либо шутку, которая разрядит обстановку. В последние годы отец пополнел на десять килограммов, свалив всё на нервную работу.

Когда мы попрощались со Стёпкой, и я пересёк уже темнеющий двор, жареная баранина давно остыла. В светлой кухне меня встречает мама, руки уже упёрты в бока, на лице будто пространство искривили.

– И что, ужин в микроволновке греть?!

А мне на душе так хорошо, что вот совсем не хочется ссориться. Я же Веронику сегодня поцеловал.

– Он и в после микроволновки будет прекрасным, поверь, – отвечаю я и бросаю куртку на вешалку. Отец развалился за столом, его лицо и грудь прячутся за газетой.

– Дорогая моя, ты так готовишь, что твоя баранина и холодная изумительна. Пальчики оближешь.

Я улыбаюсь, хоть папа и не видит. Хороший он всё-таки человек. В конце концов, где бы мы сейчас жили, полюби мама какого-нибудь кондуктора или офисного рабочего? Саратов не славится красивым городом нашей необъятной. Наши жители хорошо помнят те злосчастных два года с 2008 по 2010, когда Саратов признали самым замусоренным городом. Выживают тут только те, кто работают в промышленности, например, в транспортной, как мой папа, который к тому же занимает руководящую должность.

– Вот! – восклицаю я. – Слушай папу. – А сам тем временем швыряю на пол кроссовки и отряхиваю ноги.

– Это что за проклятие! – мама вскидывает руки к потолку, но видно, что она уже сдалась. – Нет бы поддержать меня иной раз. – Теперь мама смотрит на заголовок Спорт-Экспресс.

– И что я должен сделать? – отвечает газета.

– Гавкни на него.

Краешек Спорт-Экспресса отодвигается в сторону, показывается глуповатое лицо папы с полянкой лысины на макушки, и потом он корчит гримасу и коротко гавкает.

Я покатываюсь со смеху, а папа уже вновь читает газету. Мама тоже смеётся.

Я проскальзываю в ванную, мою руки и разогреваю ужин. В желтеющем свете ночника гостиной мама переключает каналы, а на яркой кухне я поедаю картошку, горошек и баранину, и потом раскрытая газета Спорт-Экспресс заставляет меня насторожиться.

– Что-то сегодня Андрюшка такой тихий! – раздаётся голос папы. – Он вообще в доме?

– Ох, – долетает голос мамы из гостиной. – Сегодня Андрей встал не с той ноги. И, кажется, они конфликтовали с Артёмкой.

Газета шуршит и отодвигается. На сей раз из-за неё выглядывают хмурые глаза.

– Вы конфликтовали? – спрашивает отец.

Я растерянно жму плечами. Неприятный разговор угрожает состояться не завтра, а сегодня.

– Я не знаю, что он сказал маме, но он очень странно ведёт себя с утра.

– Как? – ещё больше хмурится папа.

Я поглядываю на мрачный проём гостиной, приближаю лицо к папе и в два раза снижаю громкость, почти шепчу:

– Он голый плясал на воротах.

Глаза отца округляются.

– Маме я этого не говорил, – продолжаю я. – Но когда я стянул его и одел, он увёл меня в сарай, дал молоток и просил разбить ему голову.

– Это… у вас игры что ли такие? – вновь хмурится папа.

– Если бы, – вздыхаю, и наблюдаю, как отец откладывает газету. Кажется, я его не на шутку взволновал. – Он сам меня пугает. Когда он просил ударить по нему молотком, взгляд у него был такой… серьёзный и сумасшедший. Даже я испугался. Мне кажется, он почти плакал. Андрюшка! Который никогда ни разу не плакал.

Отец теперь смотрит в никуда, хмурясь и перебирая в голове известные только ему мысли.

– А что мама? – спрашивает он.

– Я её позвал, а когда она вбежала в сарай, опарыш… Андрей, сказал ей, что я хочу его убить молотком. то есть, понимаешь, он на меня все стрелки перевёл.

Если мама могла растеряться, не понимая, кому верить, то отец, я точно знал, поверит мне. Не то чтобы он не любил мелкого, скорее причина крылась в самостоятельности. Папа считал меня уже почти взрослым человеком, и даже мне было позволено знать некоторую правду, которую он не рассказывал матери. Например, как несколько месяцев назад, когда он сообщил будто премии не будет, хотя он снял премию наличкой, а потом прохлопал глазами и на стоянке у него вытащили деньги прямо из кармана. О подобных мелких историях было суждено знать только мне одному. Я думаю, отцу иногда хотелось кому-то выговориться, но если с мамой его связывала общая жизнь, некоторые обязанности и даже любовь, то меня можно назвать чужим человеком. Нет, конечно, я сын, но по сути перед жёнами у мужей больше обязанностей, как и у жён перед мужьями. А дети, их скорее можно сравнить с близкими друзьями. На отце и матери лежат лишь ответственность за нас, помощь советами, но мы сами строим личную жизнь, и она меньше пересекается с личной жизнью любого из родителей, нежели их пути друг с другом. Поэтому мы с отцом в беседах открывали секреты, которыми не могли поделиться с мамой.

– Ладно, – отец вздыхает и встаёт. – Пойду-ка я с ним поговорю.

Я не сопротивляюсь, но почему-то становится страшно. Отец исчезает за холодильником, а я отламываю кусочек хлеба и отправляю в рот. Перед мысленным взором рисуются самые страшные картины самоубийства опарыша. Я уже жду, как сверху донесутся истошные крики папы, который открывает дверь в детскую, и видит висящего Андрюшку, или порезанного в ванной, или разбившего себе голову, или… фу-фу-фу.

Сфокусировав взгляд на реальном мире, я откусываю кусок баранины. А крика сверху так и не доносится.