Чтение онлайн

Кисеб глядел на отъезд сестры с отцом и грустил. Как всякий молодой человек, он любил веселье, присущее любому торжеству. Ужасно не хотелось пропускать свадьбу сестры, но оставлять Киос и Гардарию без правителя Ровид запретил.

Король шепнул сыну несколько напутсвенных слов, отдал последние распоряжения воеводе и зашёл в карету. Помог дочери забраться, потом подумал, вышел, поднялся по лестнице на крышу и поднял правую руку, дав понять, что сейчас будет говорить:

– Народ Гардарии! Братья и сёстры! Спасибо, что вышли проводить нас в путь. Как вы уже знаете, моя дочь выходит замуж за княжича Верузии, и мы скоро получим выгодный для нас всех выход к Тишайшему морю и установим более тесные торговые связи с нашими соседями. Мы приложим все усилия для того, чтобы наша страна и народ процветали всё сильнее и сильнее. Пусть никто и ничто не омрачает нашей жизни! Есть, правда, и печальные вести: на юго-западе вспыхнул бунт, предатели отравили водоемы и эпидемия распространяется по нашим землям.

В толпе зашушукались, но смельчака, который бы перебил государя, не нашлось.

– Нам нужна великая, единая и несокрушимая Гардария!
– продолжал Ровид, - моя вина в бунте тоже есть. Юго-западные земли, Влынь и Поспеж я отдаю Верузии, отдаю в обмен на выход к морю. Не всем это нравится, но время и наши потомки оценят, прав я был или нет, только не забывайте, что этими землями так или иначе будут владеть дети Тестверы, а значит, эти земли всё равно будут гардарийскими!

Толпа зааплодировала, снова организованно расступилась, давая проход кавалькаде, сопровождавшей короля с дочерью. Работницы веночного цеха закидали процессию цветами, и никто им в этом не препятствовал. И всё-таки на этот раз Ровид решил не отказываться от охраны: несмотря на то, что до Любеца путь был не очень далеким, в дороге произойти могло всякое. К тому же он был не один, а с дочерью, да и проклятое письмо не выходило у него из головы. Король посмотрел в окно и дал команду ехать быстрее. Долгие проводы - лишние слёзы.

***

Разлеплять веки ужасно не хотелось. Казалось, что стоит это сделать, и на тело обрушится вся мощь похмелья, расплющив его в блин. Но вставать всё-таки надо, хотя бы для того, чтобы разобраться, где он и как сюда попал.

– Пива бы, - еле слышно простонал в пространство сыскарь, - Пиво есть жизнь.

Собственный стон издевательски вонзился в виски, вызвав новый приступ болезненной пульсации прямо в мозг.

– Чего же я вчера так нажрался, а?
– продолжал разговаривать с пространством Мольх, впрочем, не надеясь на ответ.

Тяжело дыша, Панкурт пытался вспомнить, что вчера было. Ясно, что пил много, как почётный сапожник Верузии, но зачем? "Так, - еле проворачивал мысли в голове граф, - доехал до корчмы, угостил всех посетителей пивом. Потом ещё кого-то угостил, то ли рыцарей, то ли... Нет, вроде рыцарей. Почему-то весь вымок до нитки, упал, кажется, в бочку с водой. Собаки... Опять корчма, первач. Два огурца, грудь этой... Мегеры? Мандрагоры? Мантикоры? Ещё какой-то Кабздыш или Кадраш вроде выступал, этот, как его... княжич? Всё, приехали, слазь с телеги". Дальнейшие события благополучно скрылись в непроницаемом тумане.

В полной темноте пощупал костяшки пальцев - целы, слава Праматери. Значит, никому морду не бил, и то хорошо. Провёл ладонью по лицу и поморщился: не лицо, а один большой синяк. Горел затылок, словно к нему приложили раскалённую подкову. Ощупав его рукой, Мольх нашёл здоровую шишку. Получается, что морду били ему. Прислушавшись к ощущениям во всём теле, сыскарь смутно начал прозревать, что били ему не только морду и не только руками, а остальными конечностями, которые добрые люди используют исключительно для ходьбы.

Первое, что пришло Мольху на ум, едва он приготовился открыть глаза, это пословица "Что гардарийцу сначала хорошо - то на утро ему потом и плохо". Затошнило, во рту стояла ужасная сухость и отвратительный привкус лошадиных лепёшек. Похмелье, пережитое им после попойки с Лофаром, в сравнении с нынешним казалось детским и несерьезным.

Язык графа распух от жажды и еле-еле помещался во рту. Вместо дыхания из уст вырывалось какое-то надрывное сипение и хрип. Любой шорох отзывался ударом кузнечного молота по лбу, внутренности словно сбились в одну большую мозоль. Всё это вместе причиняло беспокойство, желание уйти в небытие и переждать какое-то время там.

Он открыл один глаз, но ничего не изменилось. Открыл второй - та же ситуация. Нащупав рукой лежбище, понял, что лежит на охапке сырой соломы. В голове звенел тяжёлый колокол и штормило море. Перед глазами плыли огненные пятна, постоянно меняющие размер и цвет. Бросало то в пот, то в озноб. Он чувствовал себя слепцом, попавшим в незнакомое помещение. И самое обидное, что он практически ничего не помнил.

Сделав слабую попытку встать, плашмя рухнул назад на бок и застонал. Если бы Мольху сейчас сказали: "Граф, если вы не встанете сию минуту, то Гардария погибнет!" - он бы ответил: "Пусть хоть весь мир погибнет, но я не встану". Голова от этой попытки словно превратилась из шара в хрустальный куб с тонкими, как яичная скорлупа, стенками, и это ощущение нарастало в нём с каждой секундой. Стенки чуть треснули на всех шести гранях, и этот куб надо аккуратно положить на мягкую перину, как следует проклеить и не трогать минимум сутки.

Вскоре в одной из стен образовалось пятно, свет от которого хлынул в помещение. Мольх развернулся на шум и в глаза словно воткнули по спице, углубив прямо в мозг. Свет острым клинком рассёк голову на две части, потом уже на четыре и так далее. Каждая часть начала пульсировать болью, какую и врагу не пожелаешь.

Прикрыв глаза ладонью, он слабо захрипел:

– Эй, кто там? Где я?

Через несколько секунд, когда глаза немного привыкли к свету, Панкурт увидел три фигуры в дверном проёме. Лиц он не различал, лишь очертания. С трудом выдавив чуток слюны и откашлявшись, он заговорил:

– Вы из обслуги? Чего ради меня засунули в эту комнату? Не могли найти ничего получше? Я граф всё-таки. Так, я в гостинице при корчме, да? Чего молчите, олухи? Я требую светлую, чистую комнату со свежим бельём. Мне надо помыться тёплой водой, выпить стаканчик вина. Нет, холодного пива. Хотя и рассол сойдет. Ещё не забудьте квашеной капусты, мочёных яблок, - выжал Мольх, потом указал пальцем на другого: - А ты дуй на коновязь, проведай и покорми лошадь.

Раздался звериный хохот.

– Чего ржёте? Я что-то смешное сказал?
– с плохо скрываемым презрением и отвращением посмотрел на них Мольх и показал пальцем на третьего, - А ты, пока эти двое бегают, принеси мне воды, очень хочется пить. И чтобы через пять секунд вашего духу здесь не было! Выполняйте!

Два силуэта молча подошли к Мольху, один пнул его ногой в живот и они оба скрутили сыскаря, подняв ему руки над головой. Панкурту показалось, что голова значительно тяжелее туловища и сейчас вот-вот лопнет, или просто оторвётся с шеи. Ни один из вариантов его категорически не устраивал.

– Вы что себе позволяете, курвины дети?!
– завопил сыскарь, не привыкший к такому обращению - Меня? Графа?! Да я вас всех на конюшне запорю!

– Молчи, пёс! Не вовремя ты веселишься. Ты душегуб, и судить тебя будут, как душегуба, - злобно ответил голос.