Ближнее море
Шрифт:
«Почему не верю? – С. остановился, по привычке зачесывая назад сбритые недели две назад волосы. На стене его двойник повторил жест, тряхнув густой длинной гривой. – Просто, вы же плетете все по старинке, ткете на станках далекого прошлого, кроете по вышедшим из моды лекалам, а мне надо…», – он махнул рукой.
– «Инженер человеческих душ! Ишь ты, – зашипела Горгоной Мойра, – по старым лекалам… видали! Да где же это видано, чтобы смертный избежал участи идти от рождения к смерти, шаг за шагом, от капли, личинки, зародыша, чада – к сокровищнице своей жизни? Чтобы расцвести дивным цветом, сбросив лепестки желаний. И обессиленному, утомленному жизнью и любовью улечься в манящую долгожданным покоем могилку?
У тебя же все не так, все не как у людей. Хочешь начать с середины? Хочешь без проволочек стартовать? Будучи зрелым мужем, начать жить сызнова? Начать от центра, а не от края, как все людишки? Что же, будь по-твоему! – Она захватила кривыми зубами суровую нить и, перекусив ее в двух местах, отбросила в сторону кусок жизни, быстро связав готовые вырваться из ее старческих рук два обрывка. – Итак. Смотри и слушай. Слушай и внимай. Ты родился только сейчас. Сколько тебе? Сорок? Больше? Не перебивай, пока остальные нитки не разорвала да, растерзав, к богам подземным не забросила. Ух, и довел же ты меня! Ох и рассердил. Ты начнешь жизнь с этого дня, начнешь со всем приобретенным ранее опытом, со всеми потерями, невзгодами и болезнями, какие успел набрать.
Сегодня ты пойдешь на старт. И чтобы шел вверх! Хочешь не как все люди, хочешь с середины – будет по-твоему, только уж не плачь. Друг плечо не подставит – нет больше у тебя друзей! Прошлое оторвано и перечеркнуто. За спиною ни крыльев, ни котомки. Ногами, своими ногами по земле-матушке иди. А ну, пшел отсюда! Что сказать нужно?»
– Да пошла ты! – С. досадливо повел плечами. Крыльев действительно не было. А ведь могла, хотя бы ради чистого эксперимента. Богиня… мда.
– Чего-чего?
– Спасибо, – он улыбнулся. И вдруг, резко крутанувшись на месте, вырвал веретено из рук не успевшей отреагировать Мойры. – А вот нить своей собственной судьбы я чур с этого дня плету сам. Поняла? – И С. весело подмигнул судачащим вокруг богиням и пошел своей дорогой.
– Он обязательно вернется через месяц, вот увидите… – засуетилась вокруг обескураженной Мойры старушка-смотрительница. – Он каждый месяц сюда приходит. Помнится, была я девушкой – так он тоже приходил. Суровый такой, серьезный…»
За спиной старушки шумно стрекотали стрекозиные крылья. А на стуле, на котором она привыкла сидеть, лежал букетик незабудок.
Сила искусства
Пригласил как-то Ларионов Четверикова в гости культурно отдохнуть, так сказать, музыку послушать. Музыку – новый концерт «Альфы», правда, Виктор Четвериков сам принес, он тогда в Доме молодежи на дискотеке подрабатывал, отчего всегда мог разжиться интересными записями.
Хорошо сидят. Магнитофон «Юпитер» орет на всю округу песню «Гуляка» – ту, что на слова Сергея Есенина «Отчего прослыл я хулиганом, отчего прослыл я скандалистом», катушки исправно крутятся, дверь на балкон распахнута – слушай народ, не жалко.
Закуски на столе вдоволь, выпивки еще больше. Настроение расчудесное!
И вдруг в проеме балконной двери (восьмой этаж!), за которой лишь черное небо, светящиеся окна да крыши ближайших домов, перед изумленными приятелями… нарисовалась всклокоченная тетка в старом халате и в тапочках на босу ногу.
Одно слово – «допились»: ужасы мерещатся.
Ларионов моргнул и на всякий случай ущипнул себя, прогоняя видение. Но странная баба и не подумала исчезать. А вместо этого нежно улыбнулась ничего не понимающим мужикам и попросила еще раз поставить песню про московского гуляку.
Оказалось, что соседка услышала волшебные строки Есенина и, не выдержав, перелезла через решетку балкона, не убоявшись ни высоты, ни того, что могло ждать ее в соседской квартире.
Вот что называется сила искусства!
Ну и налили ей, конечно.
Приезжайте к нам… в Сосновый Бор
На одном из «Интерпрессконов» подходит к Балабухе Ларионов. Естественно, уже весьма поддатый, но при этом, надо отдать ему должное, на ногах держится твердо, по прямой движется сносно и вполне способен к членораздельной речи. С высоты своего роста облапил Балабуху Ларионов:
– О, Андрей Дмитриевич! Как я рад тебя видеть!
– Володенька, я тоже!
– А помнишь, ты приезжал к нам в Сосновый Бор?
– Ну конечно, помню.
– И Шалимов к нам приезжал.
– Да, помню.
– А вот Шалимова уже нет, – сказал Володя Ларионов и пошел дальше.
Вечером они встретились в коридоре, и Володя Ларионов, падая на грудь Андрея Дмитриевича, снова повторяет, как он рад его видеть:
– А ты помнишь, к нам в Сосновый Бор приезжал Снегов?! А ведь Снегова уже нет…
На следующее утро в столовой Ларионов, обнимая Балабуху, сообщил, как он рад его видеть.
– Ты меня уже в третий раз рад видеть, – на всякий случай насторожился Андрей Дмитриевич.
– А ты помнишь, как приезжал к нам в Сосновый Бор? А ведь в Сосновый Бор приезжал и Щербаков Александр Александрович! А Щербакова уже и нет…
За обедом в той же столовой он снова был рад видеть Балабуху, тонко намекнув, что нет Брандиса.
За ужином он радостно сообщил, что из тех, кто побывал в Сосновом Бору, нет Георгия Бальдыша.
Таким образом за три дня «Интерпресскона» он перебрал около девяти человек. Когда участники конвента собирались разъезжаться и уже садились в автобус, Ларионов снова был рад видеть Балабуху.
– Приезжай к нам в Сосновый Бор, а то и тебя не будет, – сказал он на прощание, стискивая Андрея Дмитриевича в своих богатырских объятиях.
– Спасибо. Володя. Теперь уж я точно туда не поеду, – ответил Балабуха. И не поехал.
О Саломатове