Blue valentine
Шрифт:
Утром он был совсем без сил. Недоделанная кухня, болезнь, приготовление обеда. И все без всякого смысла и будущего. Не жизнь, а затянувшиеся похороны. Тот случай, когда разговоры о смерти и безумии не казались преувеличением. И неприятны, как вполне реальная перспектива.
А на улице солнце.
По мере того, как болезнь отступала, настроение падало. Захар с удовлетворением признал, что стал бесплатным приложением к домашнему хозяйству. Он готовил, поднимал и отправлял в школу, катал на машине родственников, возился с кухней. А она спала или сидела у компьютера, или перед ящиком (когда не плакала). И целовала в затылок: “прощай, душа моя”, убегая на работу. Какое-то кино, честное слово! В каждой женщине бездна лицемерия (может быть, безотчетного).
Тяжело разговаривать с женщинами и надеяться на их объективность. От вчерашнего часового разговора, начавшегося с обсуждения странного для Захара поступка лёшиной Ксюши (делала Лёше авансы и вдруг улизнула с другим), — запомнила лишь, что он “призывал ее думать над ситуацией” и “искать истину” (женщина — прирожденный карикатурист). Вроде Гумилева, якобы убеждавшего целый час свою знакомую из экипажа “быть как солнце”. Кому-нибудь расскажет и выставит дураком. И сама будет уверена, что Захар именно это и говорил.
Говорил же он, что женщина должна платить за успехи своего кокетства, что умозаключение “жизнь — это ад” — умозаключение шестнадцатилетнего, что не надо загонять себя в угол постоянным ощущением и фиксацией своей несчастности, что надо думать над ситуацией, а не только лишь эмоционально ее переживать — в истерике или безумном веселье. И что, может быть, есть более важные вещи, чем любовь, и что не надо ничего в жизни преувеличивать, — но надо попытаться понять, что наше так называемое счастье — и истина — не одно и то же. И что вряд ли мы, не поняв каких-то вещей, можем быть счастливы. Если только мы, случайно, не дети.
…Когда он шел по бульвару — он мог представить себя одного. Одного, возвращающегося в свою одинокую квартиру, чтобы что-то там делать с самим собой. Но — вот он поднимается по лестнице, вот он открывает дверь… Там не ждет его ничего неожиданного, неизвестного ему. Он входит, он открывает холодильник. Там тоже нет ничего неожиданного. Он берет пиво. Он берет книгу, он пытается писать картину… Творчество — единственная доступная ему область неизвестного. Только тут что-то непредсказуемо. Почему нужен человек? Человек — это область непредсказуемого. Это всегда сюрприз и загадка. Поэтому столь велика потребность в живой душе, чтобы жизнь не стала легким и пустым дуновением.
X. Питер
Первый раз он ехал туда на машине. При другой ситуации не поехал бы. Теперь напротив: чем хуже (непредсказуемее, опаснее, острее) — тем лучше. При выезде из Москвы Оксана спросила:
— А ты будешь брать хиппи, если они попадутся?
— Вот еще, чего ради?
— Как же, тебя же брали. Надо отдавать долги.
— Хиппи я ничего не должен. Если я кому должен, то это жлобам.
Километры не соответствовали отведенному им пределу, времени для преодоления известного расстояния требовалось гораздо больше, чем казалось по атласу. Притом что ехал быстро (11 тысяч одних штрафов).
Скорость, уходящая вперед дорога — это завораживало.
— У Гальони, иль Кальони закажи себе в Твери… —Путешествие было очень русское, настоящее литературное, дразнящее память.
В Валдае было холодно, шел мелкий дождь. Архаичная, износившаяся прелесть. По крутому спуску вышли к озеру. На той стороне темнел лес и белел собор, недосягаемый и неподлинный с такого расстояния.
— Что ты снимаешь одно и то же — ты же не Антониони!… — беспрерывно дразнила его Оксана. — Мне холодно! — жаловалась она, переминаясь на мостках. — Хочу есть, хочу пить!…
Остаток пути они пролетели под Тома Вейтса, ставшего рефреном этого года: им был дорог его темный невнятный надрыв, пьяная бичевская слеза. Одна из областей их хрупкой близости: And it’s Time, Time, Time… — пришло время от всего отказаться, пришло время за все платить; пришло время все забыть… — мимо деревушек, чудесно расцветающих во вдруг прорывающемся заходящем солнце, мимо аллей старых голых тополей, мимо свинцовых озер, холмов, церквей, мимо городков с незабываемыми названиями, вроде Тосно, памятными ему по случившемуся здесь некогда стопу.
Никогда еще он не вел машину так долго и так быстро. Утомление нудно росло, перемежаемое удачной картинкой или просто радостью от того, что все менялось вокруг, и он сам руководил своим перемещением в пространстве. К тому же можно было остановиться и отдохнуть, что было большим плюсом по сравнению со стопом.
Питер был холоден и темен. Огромные ямы в асфальте, словно проехали танки. На светофорах машина глохла, и занемевшая нога уже не успевала ловить газ. У него было ощущение тяжелой проделанной на пределе сил работы. Не обошлось без плутаний: автомобильные маршруты были иные, чем те, к которым он привык, преодолевая Питер на трамвае или пешком.
А у Гали все тот же карандаш вместо задвижки на двери и сломанный выключатель в дабле, сломанный холодильник, что и год назад, что и всегда. К числу сломанных прибавился лишь телевизор. Зато четыре кошки (что они едят?).
Нет бруска поточить полено, называемое ножом, штопора — открыть бутылку. Очарование абсолютной бедности.
В Питере живут наиболее русские люди — мечтатели: они все ждут момента — когда все сложится и само-собой образуется. Когда ситуация будет благоприятствовать — и тогда малым усилием можно будет достичь великого результата. Поэтому такие нищие и унылые. Поэтому такая художественность и прелесть.
Что еще?… Необязательность всех слов и всех поступков. Решения не принимаются, из сделанных выводов не проистекает никаких следствий. Красивые разговоры, красивые жесты, эмоциональные переживания страшной силы. Без поступков. Вместо поступков — тусовка. То, что не требует долгих усилий, последовательности и отказа. Делают те, кто жертвует. Кто перестает снисходительно прощать себе и ждать.
Во всех нищих социумах причины нищеты одни и те же — именно эти.
…Богатство личности и слабость характера — обычные тут вещи. Поэтому реальные творцы — люди ограниченные. Поэтому вместо романов — рассказик или вовсе треп за столом.