Бог ищет тебя
Шрифт:
Так сложно: то красный цвет, то голубой. Холодно – теплее – опять холодно. И вдруг горячо, горячо – Снегурочка тает, Мелизанда влюбляется.
Это, наверное, солнце так утомило меня. Слишком яркий свет, слишком много света... И как теперь быть? Чего теперь ждать?
Лиза неожиданно сладко потянулась и отпихнула тетрадь. Статья какая-то... стиль модерн, пробуждение, весна... Что я могу сказать об этом, если сама ничего не понимаю?
Нагнулась к корзине, достала большую розу и, баюкая цветок на груди, пошла к постели.
Лучше всего лечь спать.
Ну и что, что сейчас четыре часа? Я так плохо спала сегодня ночью. А потом, я танцевала. Да и завтра – кто знает, что за день выпадет завтра?
Лиза забралась под одеяло и закрыла глаза. Лежала тихо, сжимая в руках розу среди разметавшихся по простыням волос.
Так просто: притвориться перед самой собой, что спишь, и потихоньку думать о нем – как будто он снится. Словно входит в комнату в образе аромата розы, прикинувшегося юношей и пришедшего к задремавшей после бала девушке, которая сохранила увядающий цветок.
Войдет, скажет:
«Я только призрак розы,
Что ты вчера носила на балу».
И тебе придется принять его: он же входит без стука, как Каменный гость, и как же теперь не принять его, коль скоро ты сама его вызвала...
А ведь стыдно, право, мне стыдно... Но Бог ищет тебя, Лиза. Значит, не стыдно? Ответа нет.
«Если бы Бог не любил мою музыку, я бы ее не писал», – вспомнила она отчего-то фразу Дебюсси. И заснула.
Во сне он и правда явился ей. Она видела его очень ясно, совершенно такого же, как наяву: крепкого, плотного, с толстой шеей, неизящно торчащей на плечах и несущей большую голову со слегка монгольскими чертами лица. Единственное отличие состояло в том, что его больше не звали Димой – у него было какое-то другое, диковинное имя, но, проснувшись, Лиза забыла его.
Он лежал на спине среди травы, высоко на пригорке, со свирелью в руках.
Лиза было обрадовалась, хотела побежать к нему, но вдруг остановилась в недоумении.
Он ли это? Вроде бы и похож, но узкие глаза кажутся еще более раскосыми, пухлый рот – еще тяжелее, и уши стали длинными, как у жеребенка. Вместо начинающего лысеть лба – плетеная шапочка золотистых волос с маленькими рожками, и в лице нечто томное и животное: то ли человек, то ли зверь.
Лиза остановилась и стала смотреть на него сквозь листопад мерцаний полдневной духоты. Опасное, притягательное существо лежало в колебаниях света, как в ленивом обмороке; лишь чуть заметно двигалась его двуствольная флейта, брызгала звуками, постанывала о непостижимом зное, где вдохновение рождается земное.
Так неужели я влюбилась в сон?
Но нет, он вполне реален, он шевелится, он встает. Господи, какой же он странный! Его тело так туго затянуто в кремовое трико, что кажется обнаженным; по четко очерченным выпуклостям разбросаны неровные темно-коричневые пятна; пояс обвит виноградной лозой. Сзади – хвостик. Кошмарное звероподобное существо: его тело непристойно, если смотреть на него спереди, и еще хуже в профиль.
И вдруг – так зрелый и звенящий взрывается гранат в густом гуденье пчел – существо метнулось, прыгнуло.
Ой! Приближается!
Надо спрятаться, скорее убежать, укрыться. Что он ищет под шорох арф и тремоло скрипок? Хочет увидеть босых нимф, которые помчатся друг за другом через поле, как оживший древнегреческий фриз? Хочет, как звереныш, преследовать ту, что закутана в белый муслин? Ту, пальцы ног которой выкрашены красным?
Я боюсь животного духа, который исходит от него. Мне стыдно смотреть на виноградную лозу, спускающуюся по его животу. Хотя... лицо его так трогательно застенчиво, и улыбка – улыбка архаического юноши куроса... Он и мил мне, и страшен, но нет, я все же убегу, а то я знаю: он будет подсматривать за моим купаньем сквозь заросли камышей.
И спящая Лиза побежала, запуталась в ветках, уронила покрывало. Хотела подобрать, но испугалась, не стала, полетела дальше – как ветерок, дрожащий в рыжей шерсти фавна, вся вздохи, вся призыв... А преследователь на ходу подхватил легкую ткань, прижал к себе, поднес к раздувающимся ноздрям.
Одним стремительным прыжком вернулся в свое логово, расстелил покрывало на земле, упал на него и застыл в сладкой истоме. Минута, две: руки побежали по телу, скользнули между ног, голова откинулась назад.
Ноздри затрепетали, рот распахнулся в крике.
Судорога, прокатившаяся по телу.
– Боже мой, – сказала Лиза, прикусив губу. Она и сама не знала, неприятно ли ей зрелище этого одинокого экстаза или жаль, что она не заняла место своего покрывала.
И, следуя логике, возможной только во сне, юноша-зверь спокойно ответил:
– Мудрецы учат, что мозг и сперма – это одно и то же вещество.
А дальше все смешалось, перепуталось, заскользило с небывалой скоростью. Греческий луг сменился набережной Мойки, а истомленное хроматизмами звучание флейты – плеском текущей воды. Над водой был мост, и какие-то балконы, и на балконе – Дима, уже без жеребячьих ушей и хвоста, а просто Дима, Дима, и было что-то очень важное, и надо понять, что...
Телефонный звонок густо вошел в середину сна, как нож в мягкое масло.
Еще не открыв глаз, с именем, застывшим на губах, Лиза взяла трубку. Это был он – конечно он, больше некому, – призрак розы, фавн, опоясанный виноградной лозой.
– Спасибо за цветы, – невнятным со сна голосом мурлыкнула она в телефон.
Последовала длинная пауза. А потом Андрей сказал:
– Алло, Лиза? Это я.
Лиза даже подскочила, словно обожглась.
– Привет, – произнес муж.
– Привет, – поджав губы, ответила она.
– Как у тебя дела?
– Нормально.
– Ты что, спишь?
– Да.
– А почему ты спишь в семь часов вечера?
– Устала.
– Я в Петербурге, – сообщил он.
– А...
– В твоей гостинице.
– И что?
– Хочу с тобой встретиться.
– Зачем?
– Поговорить.
Лиза посмотрела в окно и опять, в который раз увидела тонущий в мертвенном свете Исаакий и темных ангелов, шепчущихся в кружок.
Снова повеяло зимой, и холодом, и тоской. Очарование сна рассеялось. Все стало как прежде.