Чтение онлайн

Но наступил день, когда Николай Иванович вдруг что-то понял. Не все и не то, что понимали другие, - что-то свое.

Рассказывая о своем прозрении, он долго подбирал слова, но нужных так и не нашел. Мы сидели с ним в ленинской комнате, нам принесли чай с сушками, человек, назначенный охранять меня, чуть не уснул в коридоре, а мы все сидели. Никто нам не мешал.

Это было не прозрение. Это была вдруг открывшаяся рана, о существовании которой её носитель не подозревал. Ему вдруг стало невмоготу.

Он сказал об этом жене и предупредил, что, если она сегодня уйдет, он сделает что-то ужасное. Она ушла.

Ушла сегодня, потом завтра, и все хохоча и точно зная, что ничего он с этим поделать не сможет.

Самое, может быть, непереносимое, как уж потом понял Николай Иванович, было то, что она, прямо глядя ему в глаза, говорила что-нибудь в таком роде: иду на блины. Или на крестины. В его сознании возможность такого откровенного вранья просто не могла найти себе никакого места.

Он полагал, что вначале она действительно шла на блины или куда там ещё она говорила, а уж потом, по ходу дела, случалось что-то другое. И полагал он так не потому, что был дурак - просто он был не такой, как другие люди. Другие признавали вранье как способ жить, а он - нет. Он никак не мог уразуметь, что женщина, которая сказала ему однажды: "Колька, везде я была, а под венцом не стояла...", женщина, которую он не преследовал, а только провожал глазами, женщина, которой он ничего не обещал, потому что не мог он ничего обещать, - эта женщина вдруг начнет топтать его. Зачем? Вот чего на самом деле он не мог уразуметь.

Зачем ей нужно было это замужество? Зачем дочка, которую она и на руки-то ни разу не взяла? Зачем она добровольно стала женой, хотя могла до конца своего бабьего века гулять и никто бы ей слова не сказал - потому что не замужем. А охотники были всегда. Такая это была женщина.

Вот однажды утром она взяла корзину и, глядя ему прямо в глаза, сказала, что идет за ягодами. В туфлях на каблуке и в новой кофте. Он молча вышел за ней на крыльцо и взял за руку. Дочка, которой в ту пору было шесть лет, сидела возле калитки на лавочке. Бабушка учила её вязать.

Валентина брезгливо отдернула руку и направилась было к калитке, но он сказал:

– Ты, Валя, больше не уйдешь.

– Уйду, - рассмеялась та.

Была суббота, все соседи были дома, все видели, как он бросился в сарай и схватил топор. Пока он ходил за топором, она могла бы выскочить на улицу, но она стояла и ждала, чтобы уж он раз и навсегда понял, что она его не боится и будет делать, как ей больше нравится. Какое там боится...

Он сказал ей что-то еще. Что - не помнит, а помнит только последнее: как она смеялась и медленно шла туда, за ягодами... Она не убегала. Это он то ли побежал, то ли прыгнул. Сказал, что, когда замахнулся, топор вспыхнул на солнце, как золотой.

Она рухнула, и через мгновение вокруг возникло огромное вишневое пятно. Он оглянулся и увидел глаза своей дочки.

В день, когда Николай Иванович рассказал мне свою историю, от дочки пришло письмо: "Папа, бабушка купила мне новый фартук. Она ездила в Курск и ещё куртку купила. Теперь вся форма красивая, сфотографируюсь, посмотришь. Ты меня, папа, ругал за тройки, я уже все исправила, одна только осталась. Приезжай скорей, мы с бабушкой говорим про тебя только хорошее. У нас родился теленок. Бабушка говорит, как тебе возвращаться, купим поросят. Папа, а ты знаешь, я все время плачу..."

Он ждал, пока я перепишу письмо, и смотрел на меня с укором, что же я ничего не спрашиваю, а он все говорит сам.

Я спросила:

– Нет ли у вас Люсиной фотографии?

Люсина фотография хранилась у него там же, где фотография жены, в мешочке, который он сшил из носового платка и носил в кармане. Ребенок смотрел на меня без улыбки и очень тихо спрашивал, как быть - папы нет уже шесть лет и не будет ещё четыре года.

– В шестой класс перешла, - сказал он.
– Она меня...

Я знаю, какое слово он хотел сказать, но не сказал. А сказал совсем другое.

– Вы про меня ведь что напишете? Дело мое, очень оно, так сказать, деревенское, и про него кино не снимешь. Неинтересное очень дело. Вот у нас в отряде человек один есть, так его три года искали, убийство тоже.

За эти шесть лет он ни с кем не свел дружбы, по вечерам мастерит полочки, скамейки - что нужно в отряд. С одним только человеком разговаривает изредка. Фамилия его Мешалкин. Мешалкин ехал в поезде из Москвы в Тбилиси и сел играть в карты с попутчиками. Ему повезло. Он выиграл сто рублей и лег спать. Утром его, сонного, взяли под стражу: играли всю ночь, а в пятом часу утра кто-то оставил нож в сердце у рыжего грузина, сорвавшего весь банк, около двух тысяч рублей. Деньги исчезли, труп грузина остался. Мешалкина посадили за убийство. Ни один человек в отряде не верил в то, что убил Мешалкин. Вот с ним время от времени Николай Иванович и разговаривал.

Ему было жалко, что я столько времени потратила напрасно, и он сказал на прощание, чтобы был мне толк от этого дела:

– Если даст бог и вернусь домой, напишу вам.

И написал.

"Вы меня помните?
– А почерк, как у старика.
– Вернулся я, дочка дождалась меня. У нас все хорошо. Был у меня инфаркт, а теща жива и здравствует, сидит в огороде, от старости прячется".

Люся окончила училище и работает воспитательницей в детском саду. Кино про это точно не снимешь, потому что уж очень чудной должен быть сценарий: живет на свете негромкий человек. И чтобы люди его за это простили, он...

Дважды убитая

Один из них рассказал - когда Иру вывели из машины и она все поняла, она закричала: "Делайте со мной что хотите, только не убивайте!" Они и сделали. Они хотели её убить, а свои желания привыкли удовлетворять.

А лица обыкновенные, человеческие.

Галкин даже симпатичный, Бурмус - как все, Васильев какой-то бесцветный, линялый. А Котов, самый старший и уже отсидевший 9 лет за убийство, вообще никакой.

Вглядываясь в них, я вспоминаю Бориса Стругацкого: "Только не надо о лицах! Когда мне по телевизору показывают бандита, рэкетира, убийцу, я сплошь и рядом смотрю на него и думаю: "Господи, какое славное, приятное молодое лицо!" Мне не кажется, что молодежь за последний десяток лет сильно изменилась... Это не хорошо и не плохо. Это - ТАК. Не станете же вы спорить: хорошо или плохо, что ускорение силы тяжести равно 9,8 метра за секунду. Это - ТАК. Вечно мы ищем нравственные критерии, говоря о законах природы и общества! Законы надобно изучать, изучив - использовать, а оценивать их в рамках морали - пустое занятие".