Босфор
Шрифт:
В центре площади спал фонтан. Пальмы вокруг стояли, не шелохнувшись.
Повернул к порту и успел сделать несколько шагов, когда меня окликнули. На одной из лоджий отеля горел огонек свечи, мигавший во мраке.
— Привет! — крикнул я как можно тише.
Девушки подошли к перилам.
— Ты как?
Неопределенно махнул рукой.
— Поднимайся! — крикнула Наташа.
— А где Поль?
— Тут, дрыхнет.
— Хочу немного прогуляться…
— Подожди…
Через минуту они стояли рядом.
— Я спать, — сказала Диана. — Не провожайте, здесь два шага. Завтра увидимся.
Шли по набережной мимо рынка в сторону морского музея. От моря веяло теплом.
— Давай купаться? — предложила Наташа.
Посмотрел на нее.
Загорелые скулы, золотистые волосы…
Большие глаза как две звезды — яркие, но холодные…
В ней было столько всего, что я когда-то любил!
«Женщины почему-то никогда никому не принадлежат, — подумал я. — Стоит замешкаться или отвлечься, как твое место занимает другой. Мгновенно! Даже пистолета не успеешь достать. Видимо, это в природе мужчины и женщины — одни убегают и прячутся, другие ищут, ищут…»
— Нет плавок… — ответил я.
— Я не буду смотреть, — улыбнулась Наташа.
Разулись и прошли по песку к воде. Наташа разделась. На фоне светлеющего неба виднелся лишь темный женский силуэт.
— Какая красивая, — сказал я.
Наташа не ответила. Она осторожно входила в воду. Когда море стало по пояс, резко взмахнула руками и нырнула.
Я сел на берегу. Купаться не хотелось.
Наташа вынырнула и, широкими взмахами загребая воду, поплыла. Она хорошо плавала и любила плавать. В этом мы с ней были похожи. Вскоре на гладкой поверхности моря осталась лишь точка.
«Они были не из тех, кому подставляют блюдечко с молоком… — вспомнил я, — а из тех, кто, уходя, превращается в точку на горизонте…»
Эта фраза когда-то была то ли где-то подслушана, то ли прочитана, то ли приснилась. Теперь она всплыла в памяти, просыпалась сквозь пальцы остывшим за ночь песком.
Вдруг эта точка сейчас исчезнет?
И я снова останусь один, наедине с чужим морем и чужим небом, и неведомыми ветрами?
«Только не теперь! — подумал я. — Нужна передышка!
Пусть придет новый день, пусть проснусь в незнакомой комнате, и за окном окажется неузнаваемый пейзаж, и люди вокруг будут говорить на непонятном языке. Пусть это случится завтра. Но этот сон сейчас должен остаться со мной.
Сильные иногда имеют право на слабость.
И бегущие — на отдых».
— Никита! — донесся из моря родной голос. — Что же ты не плывешь? Дельфины украдут меня!
Разделся и, не раздумывая, прыгнул в море. Вода показалась ледяной. Перехватило дыхание. Но через мгновение тело рассыпалось на тысячи осколков и растворилось в воде.
Перевернулся на спину и поплыл.
Над головой распахнулось огромное синее небо в первых лучах солнца.
Захотелось крикнуть изо всех сил: «Люблю эту жизнь, черт подери! Люблю со всеми радостями и горестями! Хочу быть всегда пьяным от радости! Хочу всех сделать счастливыми!». Но сдержался и крикнул только:
— Наташа! Доброе утро, Наташа! Я к тебе!
Прошло два месяца. Дениз продолжал находить Наташе работу. Она снялась в новом рекламном ролике и фотосессии для известного глянцевого журнала. Ролик во всю крутили по телевизору, а фотографии должны были появиться в февральском номере.
У меня не было даже кастингов.
Мы подготовили номер для Артекин-бара. Артекин долго придирался, просил что-то переделать и доработать, словно собирался послать нас на чемпионат мира за свой счет. Он тянул время и, в конце концов, отказался. У него не было денег, чтобы платить. Бар терпел убытки из-за недостатка посетителей.
В сериале снялась только Наташа, да и то лишь в одной серии. По сценарию русская девушка безумно влюбляется в турка — так авторам показалось правдивее — и от безответной любви бросается с моста… Турка сыграл турецкий актер — требовалось идеальное владение турецким.
Наташа репетировала, учила текст, а я общался с коллегами и помогал Наташе, если требовалось. Все-таки это был ее дебют. Наташа неплохо справлялась, режиссер Тунч хвалил. Иногда я ловил на себе ее сочувственный взгляд…
Я продолжал работать в баре. Посетителей приходило много, мне повысили зарплату. Работал теперь четыре раза в неделю.
Мы вернули долги, но из экономии переехали к Жале. Она отдала нам спальню, а сама перебралась в кабинет, на раскладушку.
Жале постоянно требовала внимания. Стоило, например, заговорить по-русски, как она немедленно встревала и спрашивала, о чем мы. Находясь в другой комнате, кричала, чтобы говорили громче, а то не слышно. Не мыла за собой посуду. Изображала обмороки за просмотром кулинарных поединков. Шпионила в спальне. Если ей не звонили пару дней, просила обзвонить знакомых и сказать, что она умерла… Это нервировало.
Хуже всего, что Жале не запиралась в уборной. То и дело натыкался на нее.
— Жале, ты не могла бы запираться? — спросил корректно.
— Нет, — так же корректно ответила Жале. — Вдруг я умру или упаду в обморок — как вы меня вытащите?
Редко прошу о чем-то Бога. Но Жале не оставила выбора.
«Дорогой Бог, не позволь ей попытаться умереть сейчас, пусть подождет хоть пару минут!» — взмолился я, когда в очередной раз наткнулся на Жале в позе интимной задумчивости. Бог отнесся с пониманием.
Жале считала себя потомственной турецкой аристократкой. На деле это означало, что можно доставать деньги как угодно и где угодно, только не заниматься монотонным повседневным трудом. Из-за денег Жале и терпела нас в своей спальне, и своей кухне, и своей жизни. Хотя везде всячески подчеркивалось, что это благотворительность с ее стороны.
Иногда Жале подрабатывала гримершей. Кстати, так они с Наташей и познакомились еще до моего приезда. Но Наташа больше никогда не доверяла ей лицо — это было опасно.