Чтение онлайн

Я что-то бормотал, смеялся, кричал, ругался…

Каждый раз готов был уйти навсегда.

Не хватало решимости.

Как будто за спиной включали компрессор, затягивавший в прошлое.

Замирал в дверях, ощущая спиной, словно огромным безумным глазом и ухом в одном лице, как Ламья затаила дыхание.

Как светлый локон дрожит у порозовевшей щеки.

Как длинные пальцы нервно теребят пуговицу халата.

Как не привлекает ничьего внимания забытая мною книга на трюмо. Кажется, Селинджер, или Хемингуэй. А может, Довлатов или Ремарк. Но только не Гессе или Кафка. И уж тем более не Коэльо или Ричард Бах…

Как накаляется добела уголек сигареты в припухших зацелованных и зашептанных губах, озаряя лицо бледным светом переживания.

Занавеска парила в окне, ловя малейшее движение воздуха и настроения.

Телефон из последних сил сдерживал желание мира услышать голоса, живущие в этой квартире.

Его резкий зуммер мог разорвать чье-то сердце.

И я чувствовал, как покачивается карточный домик.

Однажды — не знаю, что на меня нашло — взял тряпку и стал мыть полы, пылесосить ковер, вытирать пыль. И даже вымыл окна.

Ламья смотрела, как в цирке ребенок смотрит на животное, выполняющее трудный трюк. Но я работал без дрессировщика. Любой дрессировщик, возникни он рядом, был бы немедленно разорван в клочья.

На следующий день ушел.

Когда взялся за ручку двери, над головой разлетелась тарелка.

Обернулся.

Ламья стояла посреди комнаты, неподвижная, как соляной столб.

Не хотел делать ей больно. Видит Бог, мне самому было скверно.

Подобрал два небольших осколка. Один положил на полочку у двери, другой сунул в карман. Как на съемочной площадке в первый день. На счастье. Хотя какое уж тут счастье?!

Вернулся в бар и поселился наверху, в подсобке. Омер-бей позволил работать во все дни недели, только за меньшую плату. Персонала и так было достаточно.

Отношение ко мне в Мимозе изменилось. То ли ребята обижались, что иностранец отбивает хлеб. То ли осуждали, что живу на грязном матраце, как фанатик-революционер или бомж.

Я уже бойко болтал по-турецки. Но в одиночестве сам с собой говорил по-русски. Это делало меня сильнее.

Несколько раз навещал Жан. Выпивал у стойки стакан рома или виски.

Забегала поболтать Маруся.

Однажды днем увидел Ламью. Она разговаривала с Омер-беем.

Ламья предложила Омер-бею сделать эротик-шоу.

— Опытная девочка, — сказал он, когда она ушла. — Год работала в Гамбурге стриптизершей. Думаю, сделает хорошую программу.

Это было новостью. Ламья не рассказывала мне про стриптиз в Гамбурге.

Ламья набрала девушек. Целый месяц репетировали по утрам, с восьми до десяти, когда в баре никого не было.

Премьеру назначили на 1-е апреля — Праздник весны. Ближе к назначенному дню Омер-бей разослал приглашения.

В день премьеры улицу перед входом запрудили машины. Образовалась глухая пробка. Пришлось вызвать дорожную полицию.

У дверей столпились цветочники. Аромат весенних цветов был так силен, что казалось — бар Мимоза переделали в цветочный магазин.

Мы перемыли стаканы, надраили стойку, нарезали горы морковных палочек, надавили такое количество лимонного сока, как если бы собирались растворить в нем пол Стамбула.

Загремела музыка.

Лучи прожекторов заметались по залу.

Подошел Дениз. Он сладенько улыбнулся. Как мешок сахара высыпал на голову. Попросил налить виски.

— Ты не слишком серьезен? — спросил он.

— Я сосредоточен. Это самые ответственные секунды для меня в эту ночь.

— А ты верен новой профессии, — промурлыкал он, словно ему в глотку загнали электрический вибратор. — Или я тебя совсем не удовлетворяю? В смысле, мало плачу?

— Просто мне нравится видеть, как люди напиваются и начинают нести вздор, — ответил я.

Маруся держала под руку Мурата. Я взглядом указал на вход. Там стоял Жан.

— Ерунда, — по-русски крикнула Маруся. — Сделай-ка нам с Муркой по пятьдесят граммов моей любимой.

Я налил водки.

Маруся выпила и поволокла Мурата к танцевальной площадке.

Жан подошел к стойке с двумя парнями.

— Вот, лучший бармен в Стамбуле, — представил он меня. — Тоже из России.

Ребятам было лет по двадцать. Они мило улыбались и таращились по сторонам, как девицы на выданье.

— Очень хорошие художники! — крикнул Жан. — Угадай, где я их нашел?

— Где?

— На Гранд-базаре!

— Милые мальчики, — сказал я, чтобы доставить Жану удовольствие.

Он понял по-своему.

— Можем поехать куда-нибудь, когда здесь закончится.

У Жана был зарезервирован стол. Он взял друзей под руки и повел к месту.

Он был похож на пингвина.

За одним из столов я разглядел Жале. Она кокетничала с молодым человеком в костюме-тройке, не выпуская его руки. Кажется, она сама расплачивалась за коктейли.

Я приготовил фруктовый коктейль с водкой, как любила Жале, и послал ей.

Официант объяснил, от кого угощение.

Жале благодарно помахала рукой.

В два красные прожектора осветили зал.

На сцене появились четыре фигуры.

Три из них были по пояс голые.

Сплошь выкрашенные золотой краской, они напоминали цацки ацтеков…

Прожектора обожгли обнаженные женские торсы, превратив в солнечные зайчики, такие яркие, что трудно рассмотреть без темных очков…