Босфор
Шрифт:
Я почувствовал странное беспокойство.
Так бывает.
Сердце вдруг собьется с обычного ритма.
Тело превратится в пружину.
И рука потянется к ножу или пистолету…
Без причины.
Одна из танцовщиц была одета в смокинг и играла в мужчину.
В смокинге на голое тело.
Я ее узнал.
Танец Ламьи кричал:
Миром правит мужская похоть.
Мужчина, хочешь власти?
Стань женщиной!
Женщина, хочешь власти?
Будь мужчиной!
Красивое тело — золото!
Заставь хотеть себя и получишь власть…
Это алхимия успеха!
Зал ревел от восторга. Танец был про них.
Вдруг у одной из девушек рассыпались длинные русые волосы. Она тряхнула ими и стала похожа на золотую ведьму.
— Наташа! — вскрикнул я.
Танцовщицы кинулись в зал. Люди расступались, освобождая дорогу для танца. Тут и там щелкали фотоаппараты газетчиков.
Все перестало существовать для меня. Осталась одна Наташа. Она двигалась, как огромная золотая кошка, легкая и каждый миг готовая к прыжку. Обильный макияж пытался спрятать Наташу от меня. Его сделали с расчетом, чтобы танцовщицы выглядели на одно лицо. Как близнецы или куклы.
Появилось странное чувство. Как будто этот танец о моем будущем. Он намекал, что жизнь — это лица, лица, лица, бесконечная пляска масок, среди которых затерялось одно лицо, главное. Оно предназначено только тебе, независимо от глобального потепления и отношений сербов с хорватами, от того, упадет когда-нибудь Пизанская башня, и одолеет ли человечество СПИД… Предназначено как величайшее благо и величайшая кара. Оно всегда где-то поблизости, это родное лицо, вне зависимости, хочешь ты или нет, и есть ли силы признаться, что без него уже не можешь… Чем быстрее признаешься, тем в меньшей степени успеешь свихнуться.
Наташа собрала волосы и снова стала как все. Девушки двигались так стремительно, что я то и дело терял Наташу. И находил, только уже не был уверен, что это она. Как будто со мной играли в наперстки моим будущим. Выиграть было нельзя.
— Что ты делаешь? — крикнул я. — Ты себе здесь все испортишь!
В Турции было так: если ты манекенщица, лучше не участвовать в эротических шоу. Могут перестать давать работу и даже выгнать из агентства, если агентство престижное. Наташа это знала.
Тем временем танцовщицы уже двигались перед стойкой.
Мужчины ревели, как будто им только-только объяснили, зачем они нужны, а потом сразу же оскопили. Женщины снисходительно посматривали на них и делали вид, что тридцать минут назад сами танцевали что-то подобное, только в сто раз лучше.
Вдруг одна из девушек легко вспорхнула на стойку, схватила меня за фартук, сильным движением притянула.
— Наташа, — пробормотал я. — Что ты делаешь?
Она не выпускала. В этом неистовом жесте бушевали и ненависть за предательство, и страстное желание быть с мужчиной, и готовность все забыть…
Краем глаза заметил, что один фотограф пристроился и навел фотоаппарат. Рванулся к нему и оттолкнул. Желая удержаться, он схватился за мой фартук. Не успел я и глазом моргнуть, как он уже щелкал, щелкал, щелкал.
Наташа позировала верхом на стойке. Она откинулась на руки, бесстыдно повернулась голым торсом к камере и смеялась. Она была пьяна.
Я кинулся к фотографу. Он отскочил и умудрился запечатлеть мой выпад. Тогда, ослепленный в прямом и переносном смысле, ударил его в лицо. Камера грохнулась на пол. Прежде чем кто-либо успел сообразить, я схватил ее, вырвал пленку и швырнул о стену. Фотограф заорал, бросился на меня, но я ударил его снова.
Люди стояли плотным кольцом. Никто не собирался вмешиваться. Я не удивился, если бы они расторопно подставили стулья и расселись, чтобы не мешать смотреть тем, кто сзади.
Вспышки не прекращались. Фотографы продолжали работать. Как будто драка была частью танца. Это окончательно взбесило.
Я стал кидаться на вспышки.
Бык в кольце арены.
В корриде, где убивают, не позволяя умереть.
Удар сзади бросил не пол.
Второй, третий…
Били ногами.
Сгруппировался.
Когда удары прекратились, попытался встать.
Охранник Хасан снова ударил.
Дубинкой в висок…
Меня учили, что физическая боль помогает справиться с моральными страданиями. Может и помогает, но не мне.
Лежал на кушетке в холле у Ламьи и страдал от вины. Казалось, в мире нет человека, перед которым я не был виноват… В такой ситуации либо переделаться в женщину и отдаться в сексуальное рабство самому невежественному и кровожадному африканскому племени, либо застрелиться…
Внезапная мысль поразила. Если они станут рыться в вещах и найдут пистолет, мне крышка.
— Где мои вещи? — спросил, превозмогая разрывающую голову боль.
— В прихожей, — сказала Ламья. — Их вышвырнули вместе с тобой. Твое счастье, что обошлось без полиции.
Принес чемодан.
— Мне надо побыть одному.
Ламья пожала плечами и вышла из комнаты.
Достал из штанов ключ и отпер замок. Я никогда не оставлял чемодан не запертым. Даже во времена совместной жизни с Наташей.
Немного одежды, туалетные принадлежности, несколько дорогих сердцу вещей: конверт с детскими фотографиями, потертый дневник, сборник стихов Константина Симонова, любимого поэта отца. Сухой лист подорожника между страниц с его могилы. Это талисман. Я повсюду возил его, еще с Афгана.
Пистолет оказался на месте. Холодный темный ствол было приятно прижимать к раскаленному лбу. Проверил предохранитель и положил пистолет обратно. Достал чистую рубашку и белье, запер чемодан.