Чтение онлайн

Когда я закончила, он кивнул едва заметно и переключил передачу мягким, точным движением. Машина ускорилась почти бесшумно.

— Далеко, — сказал он.

— Знаю.

— Это не просто «далеко». Это… на другом конце города.

— Можешь не заморачиваться и высадить меня на остановке..

Он бросил короткий взгляд, острый, как скальпель, но мои слова проигнорировал:

— Чтобы никто не узнал?

— Чтобы твоя семья не решила, что я хочу откусить кусок от их приличного имени, — сказала я сдержанно. — Чтобы никто не подумал, что я использую Кая. Чтобы не говорили, что мне кто-то помог. И чтобы… — я чуть замялась, — чтобы ваша семья не возомнила, что я пытаюсь стать частью бизнеса, круга, сферы влияния. Чем дальше — тем лучше.

Несколько секунд он молчал. Просто смотрел перед собой. Но от этого молчания становилось жарче, чем от его слов.

— Неплохой ход, — сказал он наконец.

Я чуть повернулась к нему, удивившись.

Он продолжил, не глядя на меня:

— Далеко, значит меньше шансов, что кто-то из «наших» увидит. Меньше поводов для сплетен. Меньше точек давления. Ты выбрала работу, о которой никто не догадается. Никаких пересечений с семьёй.

Он усмехнулся — коротко, холодно.

— На самом деле это умнее, чем всё, что делает половина студентов, мечтающих подлизаться к чужой фамилии.

— Я не подлизываюсь, — резко сказала я.

Дождь стучал по стеклу ровно, почти гипнотически. Салон был тёплым, но от его присутствия снова побежали мурашки.

— Мне просто нужна работа, — сказала я тише. — И мне не нужно, чтобы ваша семья… осуждала. Или обсуждала. Или вмешивалась.

Он посмотрел на меня боковым зрением — так, будто пробовал слова на вкус, прежде чем сказать.

— Им не понравится, — произнёс он хрипло.

Я напряглась.

Он добавил:

— Им никогда не нравится, когда люди из… других сред пытаются жить честно. Они предпочитают, чтобы вы либо тонули, либо цеплялись за них. Любой самостоятельный шаг — уже почти оскорбление.

Я опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие папку.

— Вот почему я выбрала работу далеко. Чтобы никто из вас не подумал, что я пытаюсь воспользоваться ситуацией.

Он медленно выдохнул — долгим, почти раздражённым выдохом.

— Ты единственная, кто имеет отношение к семье и вообще не пытается воспользоваться ситуацией.

Я моргнула.

Он продолжил, уже жёстче, чтобы скрыть оттенок эмоции:

— Ты не просила денег. Не просила связей. Не пыталась пролезть через Кая. Не устраивала драм. Только работала. Училась. Грызла гранит, пока остальные грызли друг друга. И да, тебе трудно. Но ты всё равно идёшь сама.

Он повернул голову, и его взгляд на секунду задержался на мне чуть дольше, чем позволяла логика.

— Это вызывает уважение, — сказал он тихо.

Я замерла.

Он так говорил, будто вырывал признание у самого себя. Будто эти слова были запрещены — особенно для меня, особенно из его уст. И они никак не клеились с тем, что сейчас происходило в университете. А вдруг все-таки….

И как бы я ни старалась не показывать, что это что-то значит… что-то дрогнуло внутри. Невероятно тонко. Почти больно.

Машина свернула на нужную улицу. Дождь ударил сильнее, стёкла завибрировали.

— Минуты три, — сказал он. — И ты будешь там.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодари, — сказал Коул хмуро. — Только не промокай больше до состояния утонувшего котёнка. У меня аллергия на глупые поступки.

Я тихо фыркнула.

Он это услышал.

И впервые за весь день угол его губ дрогнул — почти улыбка, но слишком хищная, чтобы быть доброй.

Три минуты тянулись медленно, как натянутая нить, готовая лопнуть в любой момент.

И всё это время он смотрел вперёд, но чувствовалось — он чувствует каждый мой вздох.

И это делало воздух между нами таким плотным, будто в этой машине едва хватало места на двоих.

Машина плавно замедлилась и остановилась у тротуара. Дождь всё ещё лил стеной, будто хотел смыть весь город до основания. Сквозь стекло слышался гул капель — ровный, почти гипнотический.

Я почувствовала, как замерло внутреннее пространство машины. Будто сейчас что-то должно прозвучать. Но никто не говорил.

Коул заглушил двигатель. Рука осталась на ключе чуть дольше, чем нужно. Ненавязчивая, почти случайная пауза.

— Приехали, — сказал он наконец. Просто констатация факта, но в его голосе было что-то странно плотное.

Я посмотрела на дверцу — будто в ней был выход на другую планету.

— Да, — ответила я.

Пальцы легли на ручку, но я не спешила её нажимать. В салоне было чересчур тепло. Чересчур тихо. Чересчур… опасно для мыслей. А там, за дверью, — мокрый асфальт, собеседование и ещё одна битва, в которой мне предстоит выиграть в одиночку.

Я всё-таки нажала на ручку. Дверь приоткрылась, пропуская холодный поток воздуха.

— Рэн, — сказал он.

Я замерла. Не обернулась — просто осталась сидеть, наполовину повернувшись к выходу.

— Что? — спросила я.

Коул не сразу ответил.

— Если тебя там будут прессовать, — произнёс он низко, — не позволяй им вести себя как с мусором. Ты идёшь туда не за подачкой. Слышишь?

Его голос… не был резким. Не был мягким. Это был тот самый редкий тон Коула, когда он говорит честно, но так, будто это признание может убить.

Я медленно повернулась.

Он смотрел прямо на меня. Никаких эмоций. Только эта ровная, выверенная сосредоточенность, от которой всегда хотелось отвернуться первой.

— Я справлюсь, — сказала я, стараясь, чтобы голос был твёрдым.

Он кивнул. Почти одобрительно. Почти.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал он.

Я выдохнула — коротко, едва заметно — и всё же выбралась из машины. Ливень ударил в лицо ледяными каплями, по коже пробежал озноб. Я прижала папку к груди, закрывая собой документы, и наклонилась снова к дверце.