Чтение онлайн

Тут я думаю, Господи, что это я делаю, я так с ней обсуждаю, будто уже поверил, согласился. Будто это все всерьез.

Оказалось, всерьез.

Вот и получилось, что права была моя мать, а не я. Век живи, век учись. Так я в мою Татьяну верил, так на нее полагался, и вот – всю квартиру вымыла, вычистила, белье перестирала, сварила обед на два дня, собрала небольшую сумку и ушла. Полгода до серебряной свадьбы не дожили. Даже прощаться как следует не стала, зачем, говорит, я через день-два зайду, гляну, как ты живешь. Заодно и вещей сколько-то возьму, а в следующий раз еще. Не грусти, говорит. И ушла.

А я остался один в пустой квартире. Я днем и так по большей части один, но фоном все время было чувство – только что ушла, да – скоро придет, да – поскорей бы пришла, либо наоборот – подольше бы не приходила.

Сознаю, что теперь мне следует переживать, перебирать прошлое, может быть, даже плакать. Или от злости с ума сходить. Но злости не чувствую, и плакать не хочется, и мыслей особых нет, только скучно как-то.

Взял сигарету, закурил, вкуса никакого нет, бросил.

Подошел к станку, осмотрел начатое панно. И панно скучное выходит, потому что по чужому рисунку. Тряпки, что дочь вчера принесла, Татьяна развернула, разложила на столике аккуратно по сортам, как я учил. И цвета все скучные, сероватых да черноватых больше всего. Голубого сколько-то, но тоже как застиранное и от серого мало отличается.

Стою и не могу понять – вот только что столько дел было, столько всяких забот, и вдруг сразу – ничего. И не хочется ничего, и занятия никакого, кроме ковриков, нет. Ну, а раньше что было? Ведь то же самое, ничего же особенно не изменилось? Что же меня скука такая одолевает? Мне же никогда в жизни не было скучно.

Тут телефон зазвонил. Не хотел отвечать, но вдруг она? Вдруг одумалась? Нет, вряд ли. В крайнем случае, забыла что-нибудь, про еду сказать или еще что-нибудь.

А я даже и не знаю. Хочу ли я, чтоб она вернулась? Да вроде и не очень. Тоже ведь скука одна.

Телефон перестал и тут же опять зазвонил. Снял все-таки трубку, а это Азам.

– Михаэль, – кричит, – я придумал, что сделать с камнями!

Камни. Значит, все-таки знает. А теперь и телефон мой знает, и по имени. Значит, он Галке все рассказал.

А что мне камни? Что мне теперь эти камни, когда скучища такая? Только морока одна. Татьяна, может, и ушла из-за этих камней. То есть из-за Кармелы. Без этого, может, и не решилась бы, хотя упорно отрицает.

Я, надо сказать, сильно перед ней в тот момент унизился, и совершенно зря. Но она меня застала врасплох, без всякой подготовки. От неожиданности в объяснения с ней пустился, чего допускать не следует.

Она убирала, готовила, а я все ходил за ней и разговаривал.

– Все же объясни, почему и зачем ты хочешь от меня уйти.

И она на все мои вопросы отвечала, нисколько не уклонялась, как будто это и не моя Татьяна.

– Потому, – говорит, – что мне захотелось пожить с добрым человеком.

– С каким таким человеком?

– Есть такой.

– Нашла себе, значит. За моей спиной. Добрый человек. А я тебе, значит, не добрый.

– Ты? Ты, – говорит, – красивый и способный, а добрый… Нет.

– Как же это ты, – говорю, – с таким недобрым столько лет жила?

– Так и жила. Любила очень.

– Любила… Такая твоя любовь. А моя, значит, ничего уже не стоит?

Она в это время белье в стиралку закладывала. И даже глаз не подняла.

– Почему же не стоит? Только ты ведь по-настоящему меня не любил, а любил Светку Шикину.

– Вспомнила! А чего ж ты тогда за меня пошла, если знала?

– Любовь была большая, вот и пошла.

– Была большая, а теперь нет?

– А теперь нет.

– Куда ж она делась?

– Не знаю. Прошла.

Прямо так и режет. И не оправдывается даже.

– Теперь ты доброго человека любишь. Тоже большая любовь?

– Какая уж есть.

– И ко мне совсем никакого чувства не осталось?

– Почему никакого? Чувство осталось. А любви нет.

До того мне досадно стало! Говорит хотя и грустно, но спокойно и ничуть не чувствует себя виноватой. А я еще ее жалел, что вот, мол, она меня любит, а мне с ней неинтересно! Ужасно мне захотелось ее уесть. Говорю:

– Ну, теперь-то ты наверняка русского себе подыскала, доброго человека.

– Эх ты, Миша, – говорит, и глаз у нее один чуть прикрылся, словно голова заболела.

Пошла в кухню, я за ней.

– Нет, – говорит, и все так же спокойно, – он еврей.

Настоящий еврей, верующий.

Смешно мне не было, но я рассмеялся как можно громче:

– Да он тебя, что ли, в прислуги берет, или как? Какой это верующий еврей станет с тобой жить?

– Он не фанатик. Станет. И потом, я гиюр приму, если удастся.

– Чего-о?!

Она из холодильника все вынула, моет внутри.

– Гиюр, в еврейство перейду. Нас таких в классе семь женщин, правда, другие помоложе.

– В классе! Уже и учиться начала!

– Начала.

– Гиюр… Ну, даешь. Тебе что, детей с ним рожать? Или в еврейского Бога вдруг поверила?

– В Бога я всегда верила. Еврейский или какой, мне все равно. И дети у него есть свои, взрослые уже. А у меня свои. – И вдруг улыбнулась, так улыбнулась, как мне давно уж не улыбалась. – А что? Можно и ребеночка.

– На сорок пятом году? Постыдилась бы.

– Это ничего, здесь это делают. Улыбается, отдраивает плиту, на меня совсем уж не смотрит.