Чтение онлайн

— Была не была! Иди, Чулков! Выйдешь в понедельник! А вы…

Это уж к нам относилось.

— А мы, — кричу, — костьми ляжем!

Второй раз в один день видел я счастливчика: сначала Борьку Шилова, а теперь — Чулкова.

Я не раз читал, что кого-нибудь из знаменитых людей включают почетным членом в бригаду и дают слово — выполнять за него норму. Чулков, конечно, ничем не знаменит, но мы все равно честно за него работали.

Когда Костя Сажин ради меня недогрузил носилки, я ему сказал:

— Человек женится, а ты крохоборничаешь! Давай еще пяток лопат!

— Опять заноешь! — предупредил Костя.

— Умру, а не пикну!

Вторые носилки ничуть не легче первых были, но я шел за Костей, как на образцово-показательных занятиях по переноске строительного мусора. Хоть опытом делись! И с третьими носилками так же, и с пятыми. А потом мы оба втянулись, и работа пошла на втором дыхании; К тому же интерес появился.

Это только кажется, что носить мусор — занятие не вдохновляющее. Когда у стены образовалась плешинка чистого пола и когда она соединилась с другой площадкой, расчищенной Васькой Лобовым и Борькой Шиловым, это было здорово! Как встреча двух фронтов! Мы чуть не бегом начали таскать носилки. И с каждым разом светлей и светлей становилось в зале.

А девчонки с тряпками у окон колдуют — еще больше света вливается! А Бун и Катюша лампы протирают — и от этого тоже светлей! А когда кто-то подошел к вымытому окну и кистью для пробы проехался по раме, и она из грязновато-желтой превратилась в ослепительно белую, нам показалось, что зал вот-вот будет готов.

Но работы еще было много. Хватило и на первый день, и на все две недели. Но первый день запомнился лучше других. Выложились мы тогда до самого конца!

Закончив с полом, сели мы вчетвером у шведской стенки на заслуженный отдых. Ноги гудят, руки зудят. Подходит Сергей Семенович.

— Работа, — говорит, — ваша принята с высокой оценкой. А еще называли себя чернорабочими! Вон как чисто стало!

В руках у бригадира — две синтетические губки. И протягивает он их мне.

— Пожамкай и другим передай.

— Зачем? — спрашиваю.

— Чтоб не разболелось.

— А у меня, — соврал я, — и не болит совсем!

— Покажи.

Я и раньше чувствовал, что набил мозоли, но рассматривать при ребятах не хотел. А теперь увидел прорвавшиеся волдыри. Кожа где лепестком висит, а где, как на мяче спущенном, гармошкой бугрится.

Бригадир вложил в мои бедные руки по губке и повторил:

— Жамкай и терпи.

Я сжал пальцы, почувствовал холодную сырость, а потом ударила такая оглушительная боль, что я зажмурился и чуть не выронил эти губки.

— Терпи, терпи! — приговаривает Сергей Семенович. — Дезинфекция.

И я, как факир индийский, сидел зажмурившись и сжимал в кулаках раскаленные угли. Потом эту пытку вынесли и Костя, и Борька, и Васька. У всех оказались мозоли.

Но зато зал уже в первый день стал другим и с каждым днем хорошел и наряжался. А когда мы закончили наше двухнедельное привитие трудовых навыков, до готовности номер один залу не хватало нескольких мазков.

А мозоли больше не болели. Не знаю, каким чудесным бальзамом смочил губки Сергей Семенович!

Хитролобый — хорошо это или плохо? Так меня Бун назвал, когда я внес одно предложеньице…

Была суббота. Строители отдыхали. Мы без них работали, чтобы не выходить в понедельник. Последнее дневное задание выполнили рано — в первом часу. Мылись. И Арнольд Викторович руки мыл. Все страшно довольные. Во-первых, трудовые навыки привились вполне успешно. Доказательство — мозоли. Во-вторых, мы действительно здорово поработали, от души. И, в-третьих, конец все-таки! Шабаш! Как не быть довольными?

Я и говорю Буну:

— Давай к нему подкатимся?

— К кому?

— К Арнольду Викторовичу.

— С чем?

— Да с рекомендацией в комсомол! Момент больно подходящий!

— Хитролобый же ты! — обозвал меня Бун и даже головой помотал, но пошел за мной.

Пойти-то он пошел, а толку мало: знаю, что из него и слова в таком деле не выдавишь. В лучшем случае мне поддакивать будет. И на том спасибо!

— Арнольд Викторович! Есть, — говорю, — просьба.

— Где? — смеется. — Не вижу!

— А вы присмотритесь! Мы ведь в восьмой класс перешли… Знаете, что такое восьмой класс? Это — начало юности! Нам Клавдия Корнеевна сказала… Верно, Бун?

Бун головой кивнул. Арнольд Викторович тоже согласился:

— Клавдия Корнеевна зря не скажет.

Я с духом собрался и выложил самое главное:

— Хотим, Арнольд Викторович, в юность комсомольцами войти! Вы как смотрите?

— Положительно, — говорит, — смотрю.

Я ждал, что он догадается и сам рекомендацию предложит, но он ничего не добавил. Стоит и ждет. Пришлось мне говорить дальше:

— Положительно — это, конечно, хорошо! Мы очень благодарны! Но нам бы еще и рекомендацию! Верно, Бун?

Бун опять меня головой поддержал.

— Пионерская, — говорю, — у нас есть, а нужно еще комсомольскую… Если бы вы нам… Если можете, конечно…

— Комсомольскую не могу, — сказал Арнольд Викторович, и мне показалось, что Бун перестал дышать, да и у меня в горле пересохло. — Я вам дам рекомендацию как член партии. Годится?

От радости я плохо помню, что еще говорил Арнольд Викторович. Он, вроде, хвалил нас с Буном и несколько раз повторил, что верит нам. Потом он подозвал Костю Сажина и Ваську Лобова и сказал:

— Давайте знакомиться!

Мы на него уставились, как неграмотные на интеграл.

— Через три дня — поход, — объяснил Арнольд Викторович. — Я буду руководить группой особого назначения. Вы — моя команда.

Мы так и присели. Значит, и Арнольд Викторович в поход идет! Если б кто другой из взрослых, мы бы не обрадовались, а с Арнольдом Викторовичем — одно удовольствие! Он зудить и оберегать не будет!