Чтение онлайн

Удивительно: те вещи, которые раньше приносили мне радость, восторг, упоенье, сейчас приносят мне печаль, слезы, тоску и ностальгию. У мамы был старинный толстый платок – чистая шерсть, буклированная. Ей он достался от матери, в народе их называли персидскими платками. Во времена моей бабушки пальто не носили, а накидывали на плечи в холодные дни эти самые буклированные платки. Они были самых разных цветов: черные с темно-фиолетовыми завитушками; зеленые с жемчужными огурчиками, традиционным восточным орнаментом.

Вспоминаю, как бабушка берегла этот платок. У нее были платки попроще, обычно их она носила зимой, а этот буклированый платок вытаскивала лишь в торжественных случаях, и, вернувшись домой, она его на балконе несколько раз встряхивала, аккуратно складывала, заворачивала в белоснежную простыню и закрывала в деревянный сундук.

Когда я выходила замуж, бабушка подарила мне этот бесценный платок. Я очень просила ее оставить его себе, но она убедила меня в том, что, когда девушка из ханского рода выходит замуж, у нее в приданом обязательно должны быть старинные вещи. И я очень ценила этот платок, хотя и не носила его…

Однажды в начале осени я зашла к маме. Каждый раз, когда я заходила к ней, целовала ее руки, гладила колени.

– Мама, топить еще не начали, мне кажется, что колени у тебя холодные, я сейчас укутаю твои ноги пледом.

– Он меня как-то сковывает! – проворчала она.

Я поехала домой, вытащила драгоценный подарок бабушки из сундука, побрызгала французскими духами и вернулась с ним к матери.

– Мама, я тебя очень прошу, когда будешь сидеть, накидывай этот платок, его гладили бабушкины руки, ты его носила, вот и я сберегла.

– Нет! Нет! Ни за что! – замахала она руками.

– Мама, зачем он должен лежать в сундуке? Я очень тебя прошу! – И я набросила платок ей на спину, укрыла колени. – Если ты спрячешь его, я обижусь!

– Такой платок! Такие вещи сейчас на вес золота ценятся, да и не достанешь их, – гладила мама мягкие шелковистые кудряшки.

После ее смерти младшая сестра рассказывала мне, что однажды осталась ночевать у матери, и мать, прежде чем лечь спать, завернула платок в простыню и положила на тумбочку, где перед сном она всегда ставила стакан с отваром тмина и свой драгоценный нюхательный табак (сунт). Сестра говорит, что она ночью немножко замерзла и взяла потихоньку этот платок и сверху одеяла накрыла себя. Утром она проснулась под причитания матери: «Аставпирулла, аставпирулла! Какое кощунство! Бедная Фазу дала мне этот платок, она, конечно, знала, что меня он будет греть и воспоминаниями о бабушке и матери, и мыслями о прежней жизни; в каждом узоре я видела руки бабушки, матери… Аставпирулла, не стыдно накрывать себя платком, на котором до сих пор сохранился аромат прабабушки и бабушки?!

Не зря я его подарила Фазу, она умеет ценить и прошлое, и то, что принадлежит потомкам». Сестра делала вид, что она спит и не видит, как мама осторожно стягивает с нее платок, заворачивает в простыню и кладет на место.

Другая сестра, Нуцалай, рассказывала, что за два дня до смерти мама ей говорила: «Фазу ни за что этот платок домой не забирает, мой аманат вам: как только Аллах возьмет мою душу, верните Фазу этот платок». Через сорок дней после смерти матери я взяла его, еще забрала банку фасоли. Это была не простая фасоль: когда жизнь моего сына и ее любимого внука Расула висела на волоске, она все время читала молитву (кулгьу «ихлас»); прочитает тысячу – бросает одну фасолинку в банку. Вот так и набралась полная банка фасоли.

Сейчас я вспоминаю, как я прощалась с маминым домом, как, рыдая, запирала дверь, как в последний раз спускалась по лестнице, не в силах поверить, что здесь меня уже никто ждать не будет.

К тебе мы, мама, с детства шли, Как по извилистой долине Идут к светящейся вдали Под небом утренним вершине, И, как бы ни было подчас Тебе невесело и трудно, Ты с нетерпеньем все же нас К себе ждала ежеминутно.

Не могу остановить слезы, не могу оглянуться, преодолев последнюю ступеньку, выхожу на улицу. На балконе пусто, белье не бьется, как раньше, лебедиными крыльями.

А платок остался у меня, я взяла его на работу, и, когда мне трудно или когда слишком тяжела боль моих посетительниц, я глажу его орнаменты и вижу руки прабабушки, бабушки, мамы; вдыхаю их аромат, вспоминаю все мудрые слова и истории, которые я от них слышала… И печаль моя светлеет, хоть тоска съедает сердце.

Все время думаю: которой из внучек оставить заветный платок, чтобы она берегла его, чтобы каждый раз, разворачивая его, видела наши руки в узорах платка, вспоминала, чему мы их учили, наполнялась и светлой печалью… Без печали человек не может глубоко мыслить и строить в своей душе мост, соединяющий настоящее с прошлым и будущим.

День был пасмурный. Не было низкого тумана. Не шел дождь, но небо было хмурым. Я такую погоду люблю и ищу одиночество; мысли, догоняя друг друга, наполняют сердце и душу.

Говорят, однажды у Эйнштейна спросили:

– Когда приходит в голову мысль, Вы ее сразу записываете?

– Мысль – такая редкость, – я ее запоминаю! – ответил он.

Это и есть правда, так и бывает.

Я в тот день поспешила к морю, оно в ста шагах от нашей работы; ходила по берегу, и хотя не было ветра, волны были мутными. Летали чайки, то касаясь волн, то поднимаясь высоко. Они что-то выкрикивали, но, так как я выросла в горах, я их языка не понимала, но думала: наверное, они влюблены в море и не могут расстаться. Меня так вдохновили море и чайки, что я обо всем забыла; я становилась то волной, то чайкой.