Чтение онлайн

Лемуан кивнул и исчез. Дюпон остался один, подошёл к окну, посмотрел на город, на это пыльное, обожжённое солнцем сердце страны, в которой ему, может быть, никогда не суждено было найти дом, но за которую он теперь собирался умереть.

И в этой тишине Люк Огюст Дюпон позволил себе один короткий жест: вынул из внутреннего кармана старую награду — орден Почётного легиона, полученного за годы службы во Французском Иностранном Легионе, — и положил её на стол, лицом вниз.

Прощание с прошлым.

Приветствие войне.

ГЛАВА 8

Мон-Дьё изменился.

Город, некогда утопавший в жаркой суете рыночных площадей, в кривых переулках, где дети гоняли мяч между пыльных ларьков, а женщины, сидя на низких скамейках, распевали старинные песни под гул торгующих голосов, теперь напоминал раненого зверя, загнанного в угол и медленно истекающего кровью.

Улицы были пусты. Те, кто ещё осмеливался выходить из своих домов, двигались быстро, короткими перебежками от одной стены к другой, не поднимая глаз, не задерживая взгляда ни на патрулях, ни на грубых афишах, развешанных на каждом углу, где в пёстрой мешанине лозунгов о свободе и новом порядке проглядывалась тяжёлая, почти животная жажда власти.

По ночам в городе раздавались выстрелы — короткие, одиночные, как судорожные вздохи человека, который не успел добежать до спасительного укрытия. Никто уже не задавал вопросов. Никто не искал пропавших.

Новые власти устанавливали порядок так, как понимали его сами: через страх, через кровь, через слом человеческой воли.

В здании бывшей Префектуры, где когда-то заседали городские чиновники при Мбуту, теперь разместился Временный Комитет Национального Возрождения — громкое название для сборища людей, чьи лица были знакомы каждому жителю столицы: вчерашние прапорщики, командиры ополченцев, мелкие торговцы оружием и те, кто в дни переворота первым потянулся к горлу павших.

Все ключевые посты — в городской администрации, в судах — заняли люди, так или иначе связанные кровью или клятвами с генералом Н’Диайе. Их родственные связи, их принадлежность к одному племени, их преданность не закону, а воле нового хозяина стали единственными критериями отбора.

Профессора, адвокаты, учителя, те, кто ещё пытался сохранить остатки былого порядка, исчезали ночью, без суда, без объяснений, оставляя после себя пустые дома и тени на стенах.

На окраинах города, в тех районах, где некогда стояли склады и мастерские, теперь возникли лагеря — места, о которых никто не говорил вслух, но о которых знали все, даже те, кто притворялся глухим к ночным конвоям, вывозящим людей вглубь развалин. Их называли по-разному: Центрами перевоспитания, Лагерями гражданского содействия, Школами национальной ответственности. Но те, кто однажды пересекал их ржавые ворота, обвитые колючей проволокой, редко возвращались назад. А те немногие, кто возвращался, больше не были людьми в привычном смысле: в их глазах не было ни света, ни вопросов, ни желания жить, только тёмная, молчаливая пустота, в которой раз и навсегда утонули надежды на справедливость.

По улицам столицы курсировали военные патрули — люди в новой форме с эмблемами Временного Совета на рукавах, в тяжёлых ботинках, с автоматами наперевес, взгляд их был холодным, отрешённым, как у тех, кто уже разучился различать живых от мёртвых.

Город был разделён невидимыми линиями: кварталы лояльных — и кварталы обречённых; улицы, где можно было ещё купить хлеб — и улицы, где даже днём воздух был густ от страха, где каждое окно, каждую дверь, каждую трещину в стене словно пронзали взгляды тех, кто ждал ареста.

Иногда через город проходили колонны грузовиков — загруженные то ящиками с амуницией, то толпами молчаливых людей, связанных верёвками, с пустыми глазами. И каждый знал: эти колонны идут в лагеря. И никто не выходил на дорогу, чтобы остановить их. Потому что страх, однажды поселившись в сердце, разрастался там, как старая болезнь, от которой не спасали ни молитвы, ни клятвы верности.

На фоне всего этого ползущего ужаса незаметно, почти исподволь, в столицу начали стекаться новые лица, лица, которые с первых взглядов выдавали в себе не местных: мужчины в тёмных костюмах, слишком правильных для здешней жары; женщины с безупречными причёсками и лёгкими дипломатическими папками под мышкой; люди, которые не смотрели по сторонам, но видели всё.

Они не носили форму, не размахивали оружием, не участвовали в публичных казнях. Они просто были. Появлялись в коридорах министерств, которые теперь назывались по-новому; садились в тени веранд старых гостиниц, держа в руках лёгкие бокалы с прозрачной водой; входили в кабинеты новых министров и выходили оттуда спустя полчаса, оставляя за собой воздух, насыщенный чем-то более тяжёлым, чем страх.

Их появление никем не было объявлено официально. Их приезд не отмечали парадами, их визиты не публиковались в газетах. Но те, кто умел слушать улицу, понимали: Мон-Дьё превратился в перевалочный пункт новых хозяев.

Англия, старая, терпеливая, расчётливая, вытягивала свои тонкие нити влияния, словно ткачиха древнего ковра, в котором каждый узел означал очередную купленную судьбу, очередную проданную жизнь.

У входа в бывший дворец Мбуту теперь стоял флаг Временного Совета — черный, с пылающим символом Цветка Солнца, и рядом, на отдельном флагштоке, трепетал другой: тёмно-синий с крестообразным узором британской короны.

Никаких официальных объявлений. Никаких соглашений. Только факт. И в этом факте скрывалась вся правда нового порядка: Флёр-дю-Солей снова переставал принадлежать самой себе.

Вечерами, когда над городом опускались тяжёлые, давящие сумерки, а дым от костров, разведённых в переулках, перемешивался с гарью сожжённых архивов и домов, Мон-Дьё начинал звучать по-особенному: глухо, тяжело, сдавленно - сама земля под его улицами стонала под бременем новой, ещё более жестокой оккупации.

На центральных площадях теперь стояли сцены для выступлений, с которых новые вожди — одетые в чужие костюмы, с чужими часами на запястьях, с чужими словами на устах — вещали о великой судьбе страны, о новом мире, который строится через кровь и железо. Люди слушали молча, без аплодисментов, с опущенными головами. Потому что каждый знал: вопрос не в том, услышат ли его молчание. Вопрос в том, как скоро оно станет предлогом для обвинения.

Ночью на улицах появлялись автомобили без номеров, обшарпанные, забрызганные грязью и кровью, и с ними исчезали последние, кто ещё помнил, что значит говорить вслух.

Иногда среди ночи слышались короткие серии автоматных очередей. Иногда кто-то кричал. Иногда — тишина становилась настолько густой, что казалось, весь город вымер, превратившись в огромный, пустой мавзолей, где стены пропитаны страхом до самой основы. И в этой тишине звучали шёпоты: о том, что старый режим пал, что новый режим — хуже, что спасения нет ни в молитвах, ни в клятвах, ни в бегстве. Только в ожидании. Только в молчаливом, глухом терпении.