Цербер
Шрифт:
Из того же Московского энергетического института, куда Андрей-младший поступил на закрытую кафедру, он перевелся после трех курсов в совершенно уже секретное учебное заведение. Это был единственный случай, когда отец принял участие в судьбе сына.
Вернувшись вечером, после ужина протянул Андрею плотный конверт с сургучной печатью и продернутой ниткой: «Тебе. Пакет. Предложение о другом месте учебы. Рекомендую принять». И по ознакомлении и запоминании Андреем адреса, куда следовало явиться, а также росписи в специальном квадратике — забрал.
Впоследствии Андрей Львович получил еще одно высшее образование, и это оказалось очень кстати, так как начали происходить большие перемены. В сфере работы Андрея Львовича они оказались не так разрушительны, как в какой-либо другой, но благодаря своему второму образованию — экономическому, надо сказать — и завязавшимся связям и знакомствам он попал во внимание новых Людей, Которые Решают. Он не затерялся, а со временем смог сформировать и возглавить структуру, имевшую гораздо большую мобильность при решении выставляемых перед ней задач.
Андрей Львович перенял от отца привычку всегда молчать о ключевых моментах своей работы, а от деда — умение маскировать это умолчание каскадом чепухи и прибауток. Еще ему очень нравилось высказывание Неистового Уинни, сэра Уинстона Черчилля, до такой степени нравилось, что он даже некоторое время держал его у себя на стене в рамочке: «Говорите правду, мой мальчик, говорите много правды. Говорите правды даже больше, чем от вас ждут. Никогда не говорите всей правды».
В своем сегодняшнем экскурсе в прошлое Андрей Львович дошел до последних страниц, где дед писал уже урывками, высказывал собственные мысли и предположения, многие из которых просто граничили с бредом, приводил цитаты, примеры, исторические анекдоты, вставлял не всегда вразумительные старческие замечания… Вместе с тем здесь попадались великолепные справки — на ту же, впрочем, тему.
«Орнальдо — гипнотизер и медиум, — перечитывал знакомые строчки Андрей Львович. Рука деда выдавала. До самой последней строчки оставалась твердой, почерк круглый, разборчивый, без старческих угловатостей. — Широко известен в Москве с 1928 года. Афиши. Знаменитые «Глаза Орнальдо» — на фото только глаза при огромном увеличении.
Куда нынешним, с них и телевизорного экрана хватит!..
«Глаза» выставлялись в Столешникове, в ателье Свищева-Паоло. В действительности Орнальдо — московский врач Н. Смирнов (один из псевдонимов, настоящее имя неизвестно). Проверялся в «комнате». Три плюса. Привлечен в 30-м.
Наше, прости Господи, время. Московская медакадемия, лаборатория психокоррекции. Извилисто сказано — «коррекции»!.. Заведующий — И. Смирнов. Позирует фотографам, рассказывает, объясняет. А в тексте ни разу не назван по имени, Смирнов — и все.
О, эти газетчики! О, эти псевдонимы!..
«Любое повторение рождает штамп, любой штамп гибелен для дела сокрытия тайны». Цитата. Догадайся, чья».
И здесь же, на этой странице:
«Синий ворон от падали Алый клюв поднимал и глядел…»
Кто? — Бунин, Иван Алексеевич.
То-то, внучек».
Слегка задержавшись, Андрей Львович перевернул последний желтый листок и уложил тетрадь обратно в клеенчатую папку.
После смерти деда все бумаги его были изъяты, что устроил, конечно, отец. Андрей смог получить эту странную помесь дневника с мемуарами лишь спустя несколько лет, когда Архив КГБ СССР стал Архивом ФСБ РФ, и то с большим скрипом. Некоторые хранящиеся там материалы до сих пор не подлежали разглашению и вряд ли когда-нибудь будут обнародованы, пусть даже пройдут и пресловутые пятьдесят лет. Это Андрей Львович отлично понимал.
Он позвонил и сказал, чтобы ему принесли горячего чаю. Стакан поменяли, но подстаканник оставили. Он тоже был фамильный, доставшийся деду, совсем еще губошлепу, на какой-то их чекистской реквизиции. С подстаканником связывалась некая ныне утерянная романтическая история.
Приподняв очки, Андрей Львович сильно потер переносицу. Пора было возвращаться к его баранам.
Странный узел, стягивающийся вокруг Елены, беспокоил его чрезвычайно, и это беспокойство все усиливалось. Вмешательство тривиальной агентуры противника исключалось — за абсолютную засекреченность «Антареса» он мог ручаться головой. Тогда кто? Случайность? Андрей Львович научился не верить в них и вообще исключил это слово из обихода. Случайностей, как и чудес, просто не бывает.
«Если происходит нечто непонятное для нас в данный момент, — любил он повторять своим сотрудникам, — это может означать, что мы либо еще не обладаем нужным массивом информации, либо не сумели качественно проанализировать уже имеющиеся сведения. Последнее — происходит как правило».
Продолжавшие поступать данные утвердили Андрея Львовича в его обеспокоенности.
Оперативно запрошенная справка о личности Михаила вернулась пустой, как невод без Золотой Рыбки. Его приятель получил явно смертельные ранения и остался жив-здоров. Его квартира подверглась налету — это Андрей Львович уже знал, всего-то на сутки оставили без присмотра, но кто мог предположить?! — а от соседей никаких сигналов, в районном отделении ни сном ни духом.
Что самое удивительное, у него в доме не работала аппаратура. Гарантированные приборы слепли и глохли, отказываясь передать хоть что-то похожее на сигнал. Квартира, которую нашпиговали прослушивающей техникой, молчала.
Это было неприятно, но не непонятно, стоило лишь Андрею Львовичу сделать одно маленькое допущение в своих рассуждениях. Тогда все сразу вставало на свои места.
Андрей Львович мог сделать это допущение, хотя из всех ныне живущих не нашлось бы и трех сотен, которые бы верно его поняли. Впервые в его очень специфической практике ему пришлось бы делать это допущение, но ведь все когда-нибудь происходит впервые.
В мир (Андрей Львович употреблял это слово с маленькой буквы) явилось нечто, что могло оказаться неподвластным даже ему. Что могло оказаться сильнее.
Сильнее там, где Андрей Львович по праву считал себя первым.
Он не хотел делать такого допущения. Он гнал от себя даже саму эту мысль.
«Лену я вам не отдам, — подумал он. — «Антарес» — это мое, попробуйте тронуть, попробуйте отнять».
В работе Андрея Львовича никогда не прельщали материальные выгоды — он довольствовался необходимым — или вопросы возможной славы. Он понимал, что никогда не выйдет за пределы «узкого круга», он был приучен к этому.