Чабор
Шрифт:
Тарина почувствовала, что ей сейчас ничего не стоит сделать всё, что угодно, хоть залезть на стол и закукарекать. Пожалуй, она даже и решилась бы на это, если бы рядом не было матери. Волны неведомой реки несли Душу молодой девушки куда-то в необузданном потоке, рождая безстрашие, уверенность и силу. На дне её колдовских глаз вспыхнул огонёк, словно в безпроглядной купальской ночи огнедышащий цветок папоротника.
«Боже, что со мной?» — спрашивала себя Тарина.
«Что это со мной?» — спрашивали себя все вокруг.
Во всё возрастающем шуме пира за царским столом тихо поднялся с места Вершина.
— Прости, асур, великодушно, — обратился он к Вулкану, — пора мне отдыхать.
— Что так? — удивился асур. — Пир в самом разгаре..
— Стар я, — просто ответил д"iй, — тяжеловат для меня здешний воздух, — добавил он уже двусмысленно, — не по мне это. Посидел с молодыми — и ладно. Не взыщи, Пресветлый, в мои года вредно вдыхать столько различных ароматов…. Чем старше человек, тем меньше ему от этого «стола» надо…
— Не могу держать тебя без воли, светлый старец. Коли тяжко тебе — отдыхай, а передумаешь — милости просим, у нас сегодня шум до утра.
Вершина поклонился и направился к выходу, опираясь на длинный посох из чёрного от времени дерева. Захмелевшие воины виновато опускали глаза, обрывая разговор на полуслове, пока старик шёл рядом. Ведь перед этим старцем даже их деды чувствовали бы себя неразумными детьми.
Чабор, равно как и все присутствующие на пиру, стал чувствовать на себе действие волшебного отвара. Один вопрос мучил его больше других: будет ли это действие травы усиливаться? Как назло, куда-то пропал Водар.
— Вот у кого бы спросить, — подумал юноша, и в тот же миг, что-то больно ударило его по голове. Лесной в испуге поднял глаза. Перед ним стоял Вершина.
— Молодой человек, — сухо проскрипел старик, — не поможешь ли старцу добраться до опочивальни, ноги совсем не держат?
Чабор быстро встал и, встретившись глазами с чародеем, прочёл в них то, что читали сегодня многие: «Я знаю всё».
— Да, — меж тем продолжал д"iй, — и друга своего, Водара, толкни там, за бочкой. Пусть не прячется и прогуляется с нами, за компанию.
Водар всё слышал, но появиться не спешил. Лесной пнул ногой в неясную тень у стола. Сайвок, покраснев, выбрался на свет и стал отряхивать колени от несуществующей пыли.
— Ну вот, — мягко сказал старик, — так-то оно лучше. Идём, я вас сильно не задержу, колдуны… банные…
Водар почувствовал, как по его спине резво побежала струйка пота. — Наверное, — подумал сайвок, — прилипшая к медовой бочке муха чувствует то же самое. Страшно видеть, что тебя сейчас прихлопнут, но ещё страшнее знать, что ты влип и деваться тебе некуда.
Вершина, опираясь на посох, медленно шёл впереди по освещённому смоляными факелами коридору. За ним, словно на казнь, понуро брели Чабор и Водар.
— Что с вами делать, алхимики-недоучки? — не оборачиваясь, спросил д"iй.
— Великий Вершина, — с готовностью тут же отозвался сайвок, — не с нами, а со мной. Всё это от начала до конца моя идея. Я обманом склонил к помощи Ча… Лесного. Он и знать не знал, во что я его тяну. Я виноват — мне и ответ держать.
— Я сам согласился… — вмешался в разговор Чабор.
— Замолчите, неразумные, — обернулся старик. — Дело не в том, кто прав, а кто виноват. Колдовство, волшебство, лекарство — всё это в руках неучей является орудием для убийства. Я не знаю, что сделал бы с вами, если бы не рука самого Рода, ниспославшая случай. Похоже на то, юный сайвок, что тобой серьёзно интересуются силы Тьмы, берегись. Обманом жить — себе же вредить. Не путай хитрость с обманом.
А ты, досточтимый обладатель Свещенного оружия, потакаешь лжи своего друга, позволяешь пользоваться собой! Скажи мне, неужели смерть Атара была напрасной? Не понял ты всей многоликости и силы Тёмной Нави[i]. Недоброе всегда начинается песчинкой, а кончается горой…. Идите, и больше никому не давайте повода убедиться в вашей глупости.
Д"iй повернулся и медленно побрёл, отмеряя короткие шаги по длинному, безлюдному коридору, а сайвок и юноша ещё долго смотрели ему вслед, пока стук его посоха не утонул в шуме бушевавшего в зале пира. Это дружина громко затянула длинную песню о несчастной любви витязя к дочери ведьмы…
— Пойдём, — тихо сказал Чабор, — теперь-то уж бояться нечего. По твоей милости половину праздника просидели в страхе. Ниспошли, Род, добрый век Вещему старцу Вершине. Как говорил Атар: «Вещий не знает страха и лжи, но видит их». Эх, Водар, Водар…
Чабор направился к открытой двери зала, из которой летел ладный строй голосов:
— На зеленой горе, да на мягкой траве,
Где я пил, наслаждаясь, горный хрусталь.
Пел унылую песню на поздней заре,
Добрый молодец, струнам доверив печаль…
— А что Водар? — догоняя юношу, бормотал сайвок. — Хотя, конечно, я виноват, извини, друг…
Они вошли в зал, чувствуя немыслимую лёгкость от свалившегося с плеч угнетавшего их ранее страха. Пели все, даже асур, повествуя миру печальную историю о молодце, полюбившем так неудачно, и о том, что из этой любви вышло:
— …Вот сказал и пропал, камнем стал во весь рост,
День и ночь убивалась, рыдала Краса.
Камнем стала сама, а из девичьих слёз,
Ключ забил из горы. Ой, солёна вода…
Чабор бросил взгляд поверх голов хмельной дружины просто по привычке, ведь весь вечер он смотрел точно так же, только прячась. За царским столом всё было как прежде, и вдруг! На него смотрели глаза, полные огня, небесной глубины и неописуемой силы. От удара такой мощи его юное сердце подпрыгнуло настолько сильно, что в груди стало больно. Чабор хотел было отвести взгляд, да где там. Разве ж в силах он был это сделать? «Это она…»