Чтение онлайн

Я вспомнила исполненные отчаяния слова Гертруды Кортни: «Только вы можете спасти всех нас». Что она имела тогда в виду? Что убийство, совершенное моей рукой, спасет и ее, и ее близких, и Англию? Нет, такого просто не может быть.

И об Эдмунде я тоже много думала. Я перестала противиться судьбе, уготованной мне пророчеством, и отправилась в Гент, чтобы выслушать третьего провидца, — тут Эдмунд наверняка бы одобрил меня. Я хотела восстановить в Англии католическую веру и монастыри, чтобы Эдмунд смог снова жить так, как он жил прежде. Да и я тоже, если подобное было возможно. Цель, что и говорить, благая. Но я не сомневалась, что Эдмунд, как никто другой на этой земле, не пожелал бы, чтобы я совершила ради этого столь ужасное злодеяние.

Жаккард, как и обещал накануне, заглянул ко мне утром. Судя по виду его, он вряд ли спал в эту ночь сном младенца.

— Я послал в Антверпен двух человек, преданных Шапуи, с зашифрованными письмами, в которых объясняется полный смысл пророчества, — сообщил он. — Они отправились перед рассветом: сначала один, а через час — другой. Если убьют одного, доберется второй. Слава богу, они успели уйти, потому что сейчас перед воротами Гравенстеена собралась толпа. Непонятно, откуда это стало известно, но по городу распространился слух, что здесь находится человек, преданный императору. Проникнуть внутрь бунтовщикам вряд ли удастся, но и отсюда они нас не выпустят. Похоже, так просто покинуть Гент не получится.

— Это уже не важно, — отозвалась я. — Я все решила. Я ни за что не буду участвовать в убийстве.

Жаккард посмотрел мне в глаза долгим взглядом.

— Когда меня похоронят, — сказал он наконец, — пусть на моем надгробии напишут: «Этого человека свело в могилу ослиное упрямство женщины по имени Джоанна Стаффорд». — И с этими словами он развернулся и ушел.

Жаккард вновь появился только через неделю. Слуги ежедневно приносили мне еду и питье. Даже смену белья и одежды. Но дверь моей спальни всегда была закрыта снаружи. Я была узницей, и моя участь мало чем отличалась от участи Мишеля Нострадамуса.

Войдя в мою комнату, Жаккард с порога сообщил мне последние новости:

— Чтобы привести Гент в покорность, королева Мария Венгерская, правительница Нидерландов, попросила помощи и содействия у императора. Разумеется, она бы хотела, чтобы ее брат прибыл сюда лично, но добраться в Гент из Испании довольно трудно. Уже почти осень, и путешествие затянулось бы из-за распутицы. Горожане уверены, что император до Гента не доберется, а потому им все сойдет с рук. Эти смутьяны совсем обнаглели. Но наш замок надежно охраняется.

Я промолчала. Как ни отвратителен мне был Гравенстеен, я не хотела покидать его только для того, чтобы сломя голову мчаться в Англию исполнять пророчество.

— И все же вас надо срочно отсюда вывести, — продолжал Жаккард, вышагивая из угла в угол. — Вопрос о браке Анны Клевской с Генрихом уже решен окончательно. Только непомерным честолюбием ее брата, герцога Клевского, можно объяснить его согласие отдать сестру замуж за человека, убивающего своих жен одну за другой. Через три-четыре месяца Анна будет в Англии и станет четвертой супругой вашего короля. Так что времени, сами понимаете, у нас в обрез.

— Послушайте, Жаккард, я же сказала: ко мне это не имеет никакого отношения.

Вот тут-то он и потерял терпение. Куда пропала его хваленая сдержанность? Ролин орал, сыпал проклятиями, швырял в стену предметы, которые подвернулись ему под руку. Обзывал меня глупой курицей и упрямой ослицей. Потом вызвал стражников, которые тут же прибежали на зов, готовые выполнить любое его приказание. Он распорядился сунуть меня в тюремную камеру, расположенную как раз под камерой Нострадамуса.

— Посидите тут и хорошенько обо всем подумайте, — заявил он, когда меня втолкнули в крохотную комнатенку без единого окошка.

Я огляделась: посыпанный соломой земляной пол, скамья, а у стены — узенькое ложе, покрытое соломенным тюфяком. Помещение освещалось одной свечкой, и в углу я заметила ведро, предназначенное для нечистот.

— Ничего, я скоро вернусь… И не сомневаюсь, что вы будете как шелковая.

Он уже выходил, когда я вдруг опомнилась:

— Стойте, Жаккард! Подождите!

— А-а! Вам хватило и этого… — ощерился он.

— Я просто хочу на всякий случай напомнить вам: однажды я целых четыре месяца провела в лондонском Тауэре, в камере, которая не идет с этой ни в какое сравнение. И, как видите, жива-здорова.

Глаза его потемнели.

— Ах вот как, Джоанна Стаффорд? Ну, мы еще посмотрим, кто кого, — процедил он сквозь зубы, запирая дверь.

Еду и питье мне в камеру приносили регулярно, как и прежде, когда я обитала в более благоустроенном помещении наверху. Свечи тоже были. Мне позволили иметь книги, так что занять ум тоже было чем. Большую часть времени я проводила в молитвах. Во время пребывания в Тауэре меня ежедневно водили на прогулки, и, признаться, сейчас мне их очень не хватало. Но в Тауэре меня изводили неизвестность и страх за жизнь отца. Сейчас все было иначе. Я вовсе не чувствовала себя потерянной или погибшей. Я достигла состояния полной духовной ясности и чистоты. И твердо решила противостоять планам Жаккарда.

Шли дни, за днями недели. Мне было очень трудно. Я часто чувствовала гнетущую усталость, порой сознание мутилось, и я уже не понимала, что к чему. От вечной сырости ломило кости. Я много плакала. Но все равно держалась. Каждую минуту слабости я молилась Богу, чтобы Он дал мне сил, и Бог вознаграждал меня. Моя решимость стоять на своем не ослабевала.

За дверью то и дело слышались крики, но голос Жаккарда среди них звучал редко. А вот имя Нострадамуса, напротив, упоминалось часто. Значит, он был еще жив, и я от души радовалась этому. Его пророчество, конечно, испугало меня, но я сочувствовала этому французскому аптекарю и искренне желала ему добра. Он, как и я, тоже был вовлечен в события, которые находились не в нашей власти.

А еще в коридорах замка частенько звучали жалобы на господина Ролина, на его грубость и высокомерие. Меня это не удивляло. Но скоро начался ропот и по другому поводу: заканчивались продукты. Похоже, жители города окружили нас плотной осадой и хотят взять измором. Интересно, долго ли мы здесь продержимся?

Ответ на этот вопрос я вскоре узнала: однажды утром ко мне явился Жаккард с бутылкой вина в одной руке и с письмом в другой. Я понимала, что после стольких дней, проведенных в тюремных условиях, выгляжу не лучшим образом. Впрочем, и Ролин тоже не блистал красотой и изяществом. Камзол его был засален и неопрятен, бакенбарды торчали клочками во все стороны, а усы обвисли. Он даже не потрудился хоть немного привести себя в порядок.