Черное солнце
Шрифт:
Здоровый молодой человек, семья, маленький ребенок, карьера в активной фазе, планы, надежды — и какой-то диабет!
Он, разумеется, даже не знал тогда, что это такое.
Вообще, как стопроцентно здоровый человек, избегал разговоров о медицине, болезнях, недомоганиях. Одни только термины и названия вызывали отторжение и желание не развивать тему. И вот…
Пришлось выяснять, что это за диагноз такой.
То, что он узнал, повергло его в состояние ступора.
Следовало забыть о том, что такое активная карьера. Командировки, полноценный перегруженный напряженный рабочий день. Забыть о том, что ему надо содержать и вытягивать семью, растить ребенка.
Впрочем, всего этого можно было избежать при одном условии: организму периодически необходимо получать недостающую ему порцию лекарства. Инъекция инсулина — и работай, живи, как ни в чем не бывало. Всего несколько секунд — и ты здоров, активен, ты — не инвалид.
Стало быть, дело стало всего лишь за малым, и он принялся активно посещать врачей.
Возможности родной медицины, о которых он никогда раньше не задумывался, его поразили. Шел восемьдесят восьмой год двадцатого века, и это, как выяснилось, было дремучее средневековье. Допотопные иглы, шприцы, качество инсулина… Выходило, что он, как каторжник к галере, навеки будет прикован к этой процедуре. А грубые толстые иглы разорвут постоянными уколами вены в клочья.
Что там высокие деревья! Для него не оставалось выбора: быть инвалидом или не быть. Конечно, быть.
«Эта страна» — или, как сейчас настоятельно требуется говорить, «наша страна» — вообще плодила инвалидов со страшной скоростью. Идеальное место для того, чтобы стать инвалидом. Даже здоровые проникались психологией больных: дайте нам, дайте, мы слабые, беспомощные. И вроде грех кого-то винить.
Видно, что-то в воздухе витало. В окружающей среде.
Отсутствие важного стимула к активности и действию.
Надежда Мандельштам написала в «Воспоминаниях» об этой странной особенности страны, где люди очень много лежат: «Я и сама полжизни пролежала…» Лежат, потому что холодно в квартирах, потому что нет воли к жизни, нет желаний…
Полоцухин когда-то прочитал эти запрещенные самиздатовские «Воспоминания» в доме отдыха (как сотрудник определенного ведомства он имел возможность читать то, что запрещалось «населению»).
И это наблюдение Мандельштам запомнилось навсегда. Возможно, потому, что закрепилось, сразу подтвердилось иллюстрацией. Этот однодневный дом отдыха, в который вроде бы приехало в пятницу вечером на автобусах много-много людей, поражал своей пустынностью… Люди встречались только в столовой.
А так, кроме какого-то одиноко бегавшего трусцой человека, никого. Никого в коридорах, библиотеке, на стадионе. Он все думал, а где все? Однажды, отыскивая свой номер, перепутал дверь и нечаянно заглянул в чужой. Это был разгар дня, солнечно ясного отличного бодрого дня. А комната, которую он нечаянно увидел, напоминала больничную палату.
Когда же на него обрушился диагноз, он представил окружающий мир в виде такой вот палаты, где почти все уже лежат и где ему предлагалось занять свое «лежачее» место.
Но он к тому времени уже кое-что успел повидать.
Знал, что мир живет по-другому. Даже перебарщивал порой в своем стремлении никак не напомнить инвалиду о его неполноценности, — он убедился в этом, когда увидел слепого контролера в супермаркете, — а медицина, рванувшая в будущее, как и весь технологичный мир, на несколько порядков обогнавший его страну, обеспечивала это желание.
Только сам неизлечимо заболев, он понял наконец, что имела в виду знакомая старушка, отправляющаяся после семидесяти лет в эмиграцию. «Это только вопрос медицины, — объясняла она. — Мне там сделают операцию, и я еще поживу. А у нас таких делать не умеют».
В общем, Полоцухин трезво оценил все, что предлагало родное бесплатное медицинское обслуживание, и понял: призыв «излечи себя сам» относится непосредственно к нему.
Он понял, что врачи знают ненамного больше его самого. Плакать, просить, умолять о помощи, требовать, проклинать — бесполезно. Это значит согласиться с отсутствием выбора: он должен стать инвалидом. И не сможет вырастить дочь.
Скорее всего, очевидно, это очень мобилизующее для не слабого человека состояние: когда понимаешь, что совсем один. Совсем «один на один» со своей проблемой. Что хочешь, то и делай. А в воздухе витает — не делай вообще ничего, плюнь, ляг и лежи. Авось что-нибудь, помимо твоего неделания, свершится само собой. Плыви по течению. И пей водку, чтобы не видеть, как нищает и мучается твоя семья.
А полуостров этот треклятый, где, когда и здоров-то был, особо не удавалось расслабиться. Там, где поюжнее, хоть можно дотянуть до мая и солнца — и тогда в огород, на подножный корм. А здесь основную часть года мир сокращался до пространства плохо отапливаемой квартиры, в которой карликовый крошечный пудель Соня часами лежит в круге света от настольный лампы — так теплее. А у твоей способной, талантливой девочки, которая хорошо учится, и такая умница, и заслуживает хороших книг, и Интернета, и путешествий, у нее такие болезненные тени под глазами, что сердце сжимается. И столько нужно этих цитрусовых, и желтых лимонов, и витаминов. И так их катастрофически не хватает в этой непролазной дыре…
А летом, кровь из носа, нужно вывезти жену с дочкой к морю. Потому что, если этого не сделать, следующую зиму не продержаться в рабочем режиме — болезни замучают.
И вот он, отвечающий за свою семью и обожающий свою дочь, вместо того чтобы дать им все это, сам должен превратиться в иждивенца.
Главный грех людей в белых халатах, с которыми ему довелось общаться, заключался в том, что они всегда были «не в курсе». Они жили за пределами мирового информационного поля. Может быть, конечно, это местная, заполярная, оторванная от мира «специфика», и в Москве дело обстояло как-то иначе — он не стал выяснять. Географически ему была ближе цивилизация Скандинавии, а не Москвы.