Черные яйца
Шрифт:
– Литературу тоже классическую?
– Исключительно.
– Твой любимый литературный персонаж?
– Еврейская девушка Любочка Каксон.
– Кто?!
– Ну, помнишь, Яша, песня есть такая классическая. «А Любовь Каксон стороной прошла».
– Хм... Ясно. Скажи, если тебе так нравится еврейская девушка, хи-хи, Любочка, то что тебя так привлекает в славянской теме? В твоих новых песнях явственно прослеживается...
– А фиг его знает. Ничего меня особо не привлекает. Я пою то, что чувствую. И как чувствую. Портвейна дай, а? В горле пересохло.
– Последний вопрос. Как ты назовешь своего будущего сына? Или дочь? Вообще, какие у тебя любимые имена?..
– Гитлеркапут.
– Как-как?
– Гитлеркапут. Если у меня родится сын, я назову его Гитлеркапут. А что – очень патриотично. В духе времени и истории нашей страны. Гитлеркапут Васильевич Леков. А?
Где-то в глубинах космоса, в абсолютной тишине, среди светящихся шлейфов ионизированного газа беззвучно умирала звезда.
Вакуум был в этой области исключительно богат, породив обширные водородные облака, что протянулись на десятки световых лет.
Сквозь облака пробегали гравитационные волны, тревожа атомы водорода и подталкивая их друг к другу, создавая сингулярности. То тут, то там плотность водорода становилась больше. Другая случайная волна вскоре разрушала сингулярность, отгоняла атомы один от другого. Или не разрушала...
Волна кайфа все нарастала, обволакивая и унося куда-то...
...Когда плотность и масса сингулярности достигали некоторого предела, сингулярность, собственно, переставала был сингулярностью. Точнее, не переставала быть, а теряла право так называться. По достижении критического предела сингулярность становилась протозималью, гравитационное притяжение которой стягивало к себе вещество из периферийных районов облака. Постепенно формировалась протозвезда...
Тишина. Лишь ритмический шорох дыхания.
Хорошее слово: ПРОТОЗВЕЗДА. PROTOSTAR. Многозначительное. Протозвезда экрана. Голливудская протозвезда. Рок-протозвезда. Мы все – прото-. Потому что звездами будут те, кто придет после нас.
...Давление внутри протозвезды нарастало. Нарастала и температура. Молекулярная фаза. Металлическая фаза. Температура повышается. И вот наконец – реакция термоядерного синтеза. Родилась звезда...
Чей-то голос – искаженный, будто воспроизводимый на малой скорости, и оглушительно громкий, бьющий по ушам...
Леков приоткрыл глаза. Он сидел. Под спиной было что-то жесткое.
– Ты кто?
– А ты где? – вопросом на вопрос.
– Маркиза?
– Нет, блин, папа римский. Козел ты, Васька.
– А ты чего тут делаешь?
– Ничего себе! – возмутилась Маркиза. – Он еще спрашивает!
Леков пошевелился. Под пальцами тихо зазвенела струна. Он сидел на полу, застланном газетами, привалившись к заляпанной известью стремянке. На коленях у Лекова лежала гитара.
– Хорош, – хмыкнула Маркиза. Она устроилась на диване и оттуда наблюдала за Лековым.
– И давно я тут? – спросил Леков.
– Порядком. Звонок в дверь – ты. Двух слов связать не можешь. Стоишь, как столб, лыбишься тупо. Потом зашел, гитару взял и на пол сел. Я тебе говорю, куда, мудило, грязно там. Побелка, не видишь, что ли. А тебе все по барабану. Сидишь, наигрываешь что-то. Потом перестанешь, а потом снова наигрываешь. Чем это ты так?
– А фиг знает, – беззаботно отозвался Леков. – Колеса какие-то. Уносит с них классно.
– Уносит его, козла. Стадникова знает, куда ты поперся?
– Не-а. Я и сам не знал. – Леков усмехнулся. – Ладно, хорош трендеть. Жить надо на полную катушку.
– На хуюшку. Знаешь, что я тебе, Васька, скажу. Ты попросту жизни боишься. Отсюда все твои половецкие пляски. Выкрутасы идиотские.
– Скажешь тоже. – Леков помотал головой. Подташнивало. Перед глазами все плыло.
– А хрена лысого тут говорить. Это же видно.
– А ты сама-то не боишься? – Леков с усилием отлепился от стремянки и встал. Качнулся.
– Тоже боюсь. Жизнь – страшная штука. Но я себя в руках держу. А ты – нет. И в этом разница между нами. – Маркиза сурово обхватила руками колени.
– А чего ты тогда после сейшена так быстро свалила? Погудели бы вместе.
– С тобой после сейшака только и гудеть было. Тебя же с квартиры той до автобусной остановки волоком тащить пришлось. – Маркиза хмыкнула. – Правда, мне это в тему вышло. Я тебя на этого здорового погрузила, как его, Ихтиандра, а сама скипнула.
– А чего скипнула-то?
– Да он клеиться ко мне начал с недетской силой. А мне не в кайф вдруг все стало. Кстати, ты за эти свои гастроли с Лукашиной бабок-то огреб?
– Огреб.
– Стало быть, насос ты теперь?
– Я отсос, а не насос. Я должен до сих пор.
– Ну, у тебя и долги... А кому должен?
– В том числе и Ихтиандру этому...
– То-то он очень недоволен был, что ему тебя тащить пришлось. Ты его еще и облевал под завязку.
– Я бы их всех облевал. Весь этот шоу-бизнес.
– Слышь, Васька, а что ты там про звезды бормотал? Ну уж очень заумное втюхивал. Сидишь тут, бормочешь. То ли со мной разговариваешь, то ли сам с собой. Ну я тоже поддакиваю. Знаешь, если с пьяными разговаривать, они быстрее в себя приходят. Точно тебе говорю. Я по себе это знаю.
Леков пожал плечами.
– А пес его знает. Я помню, что ли. Снилось что-то.
– Ты про бытийную массу все бубнил. А что это такое? Леков провел пальцами по струнам гитары. Поморщился отчего-то.
– У людей масса есть.
– Открыл Америку, – хмыкнула Маркиза.
– Да нет, не та, которая помидоры давит, если на них жопой сесть. Другая. Вот ты можешь изменить судьбу другого человека?
– Как два пальца, – заржала Маркиза. – Да я, знаешь...
– Нет, ты не врубилась. Вот ты прешь по жизни своим путем, своей траекторией, а траектории других людей, если они поблизости от тебя оказываются, меняются. Или твоя меняется.