Чтение онлайн

Через пятнадцать минут Вулф подкатил к ее дому, немного задержавшись из-за усилившегося снегопада. Он заприметил три или четыре фигуры, которые устроились под прогнувшимся навесом, прикрывшись от холода и сырости обрывками картона. Все они, насколько он мог разглядеть, спали. Мокрый снег барабанил по машине, дробью отдаваясь в ушах.

Вскоре он заметил быстро идущую через вестибюль фигуру. Аманда, закутанная в длинный плащ, выпорхнула наружу, перешагивая через бродяг. Она сделала небольшой прыжок, чтобы не попасть в водяной поток, несущийся к сточной канаве.

В этот момент в мозгу у Вулфа как бы прозвенел звонок – сигнал, что что-то не так. От нехорошего предчувствия шевельнулись волосы на голове. Похожа ли эта походка на походку Аманды? Она действительно показалась Вулфу знакомой, но чьей именно? Он вгляделся в лицо женщины, однако резкие тени, образующиеся при освещении лампами дневного света, делали ее черты плохо различимыми.

Вулф протер глаза. «Совсем заработался, – подумал он, – вот и мерещится». Он потянулся к дверце, чтобы открыть ее для Аманды. И вдруг прямо перед собой неожиданно увидел лицо прекрасной японки, художницы Чики.

С презрительным взглядом и как-то лениво Чика подняла правую руку. В ней он увидел тот самый вороненый пистолет, которым она на глазах Вулфа отпугнула двух подонков. Ее красные губы, при искусственном освещении казавшиеся черными, раскрылись, и она что-то сказала, но из-за закрытого окна и шума снегопада он не расслышал, что именно. Затем из дула пистолета вырвалась вспышка, и шум выстрела прозвучал в машине, как удар грома.

– Нет! – воскликнул Вулф в момент, когда осколки стекла разлетелись внутри машины. Он почувствовал удар, впечатавший его в дверцу машины. Во рту появился привкус железа и крови. А затем настал черед боли...

Пробуждение было резким. Вулф рывком сел и огляделся кругом, в первый момент ничего не соображая. Он находился в своей спальне. Сердце бешено колотилось в груди, и он все еще чувствовал боль – приснившуюся боль – там, где пуля вошла в тело. Глупо, но он все же потер это место, чтобы убедиться, что цел и невредим.

Вулф включил верхний свет и, отодвинув штору, уставился на дождь, тарабанящий по стеклу. Дождь казался застывшим во времени, и Вулф ощутил какое-то родство с ним, сам находясь где-то между своими отцом и дедом. А рядом, как связующее звено, постоянно присутствовала мать.

Он мог вызывать в памяти лицо матери так же четко, как если бы она находилась рядом с ним: ее выразительные черные глаза, прикрытые характерными плотными складками верхних век; ее выступающие скулы; крупные, почти дикарские, красиво очерченные нос и челюсть; широкий рот; густые, темные, с проседью, достающие до талии волосы, которые она украшала изготовленными для нее Белым Луком крошечными бисеринками из бирюзы и ляпис-лазури. Каждая черта ее лица, которую он вспоминал, усиливала ощущение ее присутствия.

Мать была своего рода предсказательницей, известной в племени как собирательница сновидений, и многие из тех, кто испытывал печаль, страх или психическое расстройство, приходили к ней за помощью и советом.

И все же ее сила заключалась, как считал Вулф, в пассивности, поскольку она никоим образом не вмешивалась в отношения между близкими родственниками, оставляя все на волю судьбы.

Он опять прилег и закрыл глаза. Снова начал сниться сон. В этом сне он проснулся, встал и прошел через комнату к просторному гардеробу. Отодвинув висевшую там одежду, за которой хранился лук, он взял его. Лук был изготовлен из рогов карибу и ранее принадлежал его деду.

Этот лук дед сделал еще тогда, когда был совсем молодым, не старше четырнадцати или пятнадцати лет. Сделал он его с трудом. Большинство луков индейцев изготавливались из крепких пород дерева, из сухожилий животных и клеящего вещества, которое индейцы называли асфальтом. Такие деревянные луки были сравнительно просты в изготовлении и надежны. Однако настоящая сила заключалась лишь в луках, сделанных из рогов карибу, и поэтому индейцы ценили их больше всего.

Сжимая во сне такой лук, глядя, как хорошо он гнется, ощущая его прочность и чистую упругую силу, Вулф слышал, как песня его жизни с дедом стремится к нему, подобно нарастающему пению хора...

Он открыл глаза и взглянул на часы. Стрелка только что перевалила за полночь. Дождь сменился мокрым снегом, бешено стучащим по старым стеклянным рамам потолка. Тусклый голубоватый свет просачивался сквозь них, словно губительная радиация из какого-то отработавшего уже свое закрытого предприятия.

Он взялся руками за голову. Пульс все еще не вошел в норму. «Боже мой», – простонал он. Вслед за этим нахлынули мысли об Аманде, возникло беспокойство, все ли с ней в порядке. «А почему бы и нет», – успокаивал он себя. И все же безотчетный страх усиливался, подогретый, вероятно, первым сном.

Он наскоро оделся и поспешно вышел. Лишь за рулем машины, уже по дороге к Аманде, ему вдруг пришло в голову, что следовало бы позвонить ей из дому. Его мысли путались, словно он все еще не проснулся.

Потоки воды стремительно разбегались по стеклу. Казалось, все светофоры сговорились против него, и тогда он решил не обращать на них внимания. Ему пришлось съехать с Амстердам-авеню, поскольку с 73-й по 79-ю улицу вся она представляла собой одну зияющую яму. Здесь на прошлой неделе провалились в туннель метро дорожное покрытие, ржавые трубы водоснабжения и канализации и огромные кабели электропроводов. Это, по утверждению городской коммунальной службы, произошло из-за постоянной вибрации от движения транспорта, интенсивности которого отцы города семьдесят лет назад не могли предвидеть. По краю ограждения разрушенной зоны кто-то вывел краской из баллончика слова: «Смерть богатым сволочам!».

На Бродвее под навесами темных магазинов суетились кучки бодрствующих сенегальцев, у которых ни отвратительная погода, ни позднее время еще не отбили желания продать торопливым пешеходам, сгорбившимся от холода и мокрого снега, хоть что-то из своих дешевых поделок.

Вулф набрал номер Аманды.

– Это я, – сказал он, когда она ответила. – У тебя все в порядке?

– Конечно, – откликнулась она. – А в чем дело?

Из-за помех на линии невозможно было понять, разбудил ли он ее и в каком она настроении.